Безмолвный свидетель - Владимир Александрович Флоренцев

термосы, запасались едой. На природе они загорали, пили водку, жрали уху, сизый дымок костра сладко щекотал им ноздри, и голые загорелые бока лизала предрассветная прохлада. Отдохнувшие и одуревшие от свежего воздуха и тишины, насладившиеся вдосталь плавной негородской жизнью, в понедельник они ровно в девять появлялись у себя в обувном цехе «Заря».

Так и жили они, скромно и тихо, как все люди. По ресторанам не шастали, к теплому морю с любовницами не катались, пирушек не закатывали. Тихо и скромно... «Обувь продана, документы уничтожены...»

Сколько таких вот «тихих» работников прошло перед глазами Леонида Щеголева за время службы в ОБХСС, и долго не утихающая ярость закипала в нем при виде их — не потому только, что они, даже будучи изобличенными, не считали себя преступниками, и не потому, что, хотя дело было ясно, как божий день, подчас поймать и изобличить их было значительно труднее, чем разбойников с большой дороги. А потому, что годами могли они жить двумя жизнями и нисколько не тяготиться этим, более того, втайне презирать тех, кто живет честно.

«Сколько людей вращается на этой обувной орбите, боже ты мой», — вздохнул Щеголев. И тут он понял, почему у него ничего не получилось с обувным цехом с самого начала — вовсе не потому, что кто-то очень уж боялся Курасова. Нет, главным образом потому, что никто не верил в возможность докопаться до всей этой хитрой механики. Впрочем, себя, конечно, Щеголев не выдал, действовал-то он крайне осторожно и не сам, а через третьих лиц, либо даже четвертых, и по тому, с каким размахом «обувщики» продолжали «работать», ясно было, — ни о чем они не подозревают, а если и догадываются, то уверены твердо, что невозможно ничего доказать. «Обувь продана, документы уничтожены...»

— В какие магазины неучтенную обувь сплавляют? — спросил Щеголев.

— Неучтенную? По-моему, магазинов в пять, а в какие конкретно... — Каграманов пожал плечами.

«Магазины...» — подумал Щеголев и сразу увиделась ему Вера, ее родниковые глаза и тонкие руки, и опять коснулся его нежный запах ее волос. Он уже три дня не звонил ей, а завтра они должны были пойти в театр, и Щеголев подумал — не случилось ли чего с нею, и сразу же звонко забилась в нем кровь, и он понял, что должен увидеть ее сегодня, сейчас, немедленно.

— Интересно, — сказал Каграманов. — Вы же заявили, что хотите мне помочь?

— Да, — поспешно отозвался Щеголев.

— Как же?

— Доказать, что вы не клеветник.

Каграманов затаил дыхание.

— Увы! — произнес он сипло, сгорбился, и тут только Щеголев увидел, какой он старый и как резко проступают морщины на его щеках и у глаз. — Я полгода воевал с ними, письма писал. Но ничего не подтвердилось. Замкнутый круг. И чем это кончилось? Все вещи распродал. Жена ушла...

Щеголев от неловкости убрал со стола руки, сжал пальцы... Что он мог сказать?

— Ах, как это я забыл, — спохватился Каграманов. — Мне же работу предлагали. Месяц назад.

— Кто?

— Курасов.

— Кто-кто? — переспросил Щеголев.

— Курасов. Встретил меня на толкучке. «Ну как, говорит, пойдешь ко мне работать? Ты что думаешь, я — волк? Ни-ни. Тебя ж вряд ли кто возьмет. А я возьму. Пойдешь? Без трудовой книжки возьму. Только — вахтером. Сутки дежурить, двое — дома».

— Ну, и что же вы ответили?

— Чуть в морду ему не плюнул. Еле сдержался... А он сказал: «Подумай. Если надумаешь — приходи».

— Это что же, играет в благородство Курасов?

— Кто знает... Может, силу свою выказать хочет — унизить меня, тем самым крепче держать в узде других. Глядите, мол, рыпался, шумел, а теперь опять на поклон ко мне пришел... Вот так...

— Странное дело, — жестко усмехнулся Щеголев, безуспешно пытаясь представить лицо Курасова, как он вообще выглядит. Так уж случалось иногда, что главных преступников он не видел до самого конца операции, до того самого момента, когда ловушка уже захлопывалась и оставалось лишь передать дело следователю. И сейчас он подумал: неизвестно, как долго будет тянуться все это с Курасовым, и вообще, неизвестно, постигнет ли его, Щеголева, удача. И думая об этом долгом, предстоящем еще пути, он начинал злиться. Ох, невтерпеж ему было. До чего хотелось ему поскорее увидеть и самого Курасова, и технорука Галицкого сидящими на стуле против него, картинно возмущающихся, как это всегда бывает вначале, когда мошенники уверуют в то, что ничегошеньки против них доказать невозможно, не получится — «обувь продана, документы уничтожены...». Но Щеголев знал: наглость — это лишь маскировка затаенного до поры до времени страха, который дремлет где-то в глубине души. Но потом, когда нервная энергия разрядится, уж они сорвут, будут срывать свою бессильную ярость и страх на всем, что попадается под руки, и дома, возможно, будут задыхаться перед сном в пуховой постели, и курить дорогие импортные сигареты, и одинарная доза таблеток от бессонницы им уже не поможет... Вот тогда-то он встретится с ними лицом к лицу. А пока... Пока все будет по-прежнему!... Вера будет продавать «уголовные» туфли, «фирма» Курасова будет работать на полную раскрутку. И возможно, не видя никаких перемен, потеряет Вера надежду, уйдет из магазина... Да, да... «обувь продана, документы уничтожены...».

— Ну и как, Игорь Михайлович, — Щеголев помедлил, — пойдете вахтером к Курасову?

Он глянул пристально Каграманову в лицо, глаза их встретились, и они томительно долго выжидательно рассматривали друг друга. Каграманов отвернулся первым, взгляд его торопливо скользнул по женскому портрету, висевшему на стене, и его тонкие губы дрогнули, когда он сказал тихо:

— Пойду к Курасову. Вахтером. Сейчас дворники и вахтеры на вес золота.

Щеголев стал собираться. Он поднялся, протягивая Каграманову свою сухую костлявую руку. Каграманов вдруг улыбнулся.

— А как же «Солярис»?

— Ах, да, «Солярис»! Беру. Обязательно беру. Так сколько вам за него?

Каграманов покраснел.

— Что вы, что вы! Берите так. Сочтемся славою, как сказал поэт...

Он проводил Щеголева до трамвайной остановки, Щеголев дал ему номер своего телефона и попросил позвонить, как только устроится на работу.

В вагоне было свободно, Щеголев удобно примостился у окна и принялся рассматривать свое отражение в стекле. Отощал, зарос... Надо бы постричься.

Он вышел напротив парикмахерской. На стульчиках у входа расположились четверо ожидающих. Парикмахеров было двое. Прикинув, что ждать придется минут двадцать, Щеголев занял очередь и