Ключи от понедельника - Валерий Таширов

ни много ни мало у Ватикана. Обрадовало, что он был другим. Совсем не обрадовало: ключи, изображённые на нём, похожи на один из моих. Не скажу, что точные копии, но очень похожи. Тот же крест внутри зубцов, выпуклая бородка сбоку. Отличие состояло лишь в том, что на моём ключе рукоятка венчается сложным узором, а на папских регалиях — простой круг. Может, моё стремление разобраться во всех этих тайнах породило желание принять возможное за действительное? А что? Ключи от прошлого есть не только у меня, но и в Ватикане. Какой я, однако, исключительный! «Стой, раз-два! — меня посетила совершенно бредовая мысль. — А что, если наш Великий опальный магистр спрятал ключи именно в Риме? Конечно, это предположение, но если я прав, то есть хотя бы направление для поиска. Понятно, что ключи на гербе Ватикана не что иное, как символы власти на небе и земле, но если они действительно существуют, можно догадаться, откуда у них "растут ноги"».

1246 г. Низовье Волги

До столицы Золотой Орды оставался один дневной переход. Францисканский монах Джованни де Плано Карпини отдыхал у костра после бешеной скачки. Почти без остановок они гнали лошадей от западных границ монгольских земель, стараясь как можно быстрее достичь Сарай-бату. Ровно год посольство папы Иннокентия IV находилось в пути. Для шестидесятитрёхлетнего монаха эта поездка была непростой. Груз ответственности тянул его через полмира в неизведанные земли. Холод, голод, смертельные опасности преследовали путешественников от самых стен Киева. Под грузом невзгод гнулся позвоночник, вытягивались жилы. Когда силы покидали тело, казалось, что всё происходит не с ними, что вся эта поездка — искусственно пристроенные к реальной жизни части историй, сошедших со страниц диковинных книг. В такие минуты хотелось лечь прямо посреди степи в тёплую, жирную пыль и остаться тут навсегда, погрузив сознание в вечный сон. Но долг упорно гнал вперёд, не давая ослабить напряжение воли. Важно было добраться до цели, через преодоление понять, что их усилия не напрасны.

Монах смотрел вдаль и видел, как солнце уходило за горизонт, готовясь затаиться в вечернем сумраке. Природа неспешно гасила и без того блёклые весенние краски, постепенно размывая очертания холмов и бегущей между ними реки. Земля и всё сущее затихало, чтобы не потерять чуткости к происходящему, потому что в темноте мир неосязаем. Невидимое пространство пугает. Оно не отражается разумом, а значит, перестаёт существовать в действительности. Как жизнь складывается из страха и всего остального, так природа состоит из мрака и того, что ему противостоит.

К костру подошли двое. Это были спутники Карпини, польский францисканец Бенедикт Поляк и бенедиктинец Фредерик Эсмонд. Брат Бенедикт присоединился к посольству в Броцлаве. Лучшего проводника и переводчика не сыскать по всей Европе. Поляк был известен своими путешествиями в различные страны, в том числе в Русию. Но главное — это знание многих языков тех народов, через чьи земли им придётся проезжать. Фредерик был пожалован ханом Картаном, когда тот понял, что знание монгольского языка Поляком оставляет желать лучшего. Уже несколько дней они находились в пути, но ещё ни разу толком не поговорили.

Монахи опустились на траву рядом с костром, протянули руки к огню. Их лица были сосредоточены.

— Ещё один день, и мы достигнем ставки Бату-хана, — сказал Фредерик и посмотрел на Карпини. — Пожалуй, пришло время поведать вам, братья, о нравах и обычаях местного племени.

На вид Эсмонду было не более сорока лет. Ростом невысок, но при значительной худобе тела не отличался резкостью повадок. Медленные движения и размеренная речь выдавали человека, уставшего от жизни на чужбине. В суровых глазах читалась тоска и безысходность. Одеяние монаха уже мало напоминало орденское: много раз латанное, перетянутое кожаным сыромятным ремнём. Капюшон истрепался, и Фредерик его не надевал на голову. Вместо него почти до самых ушей он натянул меховую шапку из непонятного животного. Может, так оно и лучше для жизни в этом суровом климате. Все «прелести» здешней погоды путешественники не раз испытали на себе.

— Прежде чем мы выслушаем рассказ о нравах варваров, хотелось бы узнать, где мы находимся? — прерывая собеседника, спросил Карпини. — Я веду дневник. Хочу записать всё, что ты расскажешь.

— Охотно. — Бенедиктинец стал говорить ещё медленнее. — Эта земля принадлежит хану Бату. Он внук самого почитаемого монголами правителя — Чингисхана. Как раз граница его улуса пролегает по левому берегу этой реки. По-монгольски она звучит: «Ак-тюбе» — «Белые холмы». Мне приходилось бывать в этих краях и постичь это дикое племя, да не покарает меня Господь за гордыню.

— Брат Фредерик, — осторожно вмешался в разговор Поляк. — Каким таинственным случаем привело тебя в эти далёкие земли, где нет даже упоминания о святой нашей матери Церкви?

— Знать бы, за какие грехи тяжкие ниспосланы мне сии испытания? От любви ли Божьей или от недостатка её? Сам я из Кракова. Предки мои, германцы, сто лет назад осели на польской земле, там родилось и выросло много поколений рода, туда принесли веру нашу братья бенедиктинцы. Пять лет назад Бату-хан с силой своей неразумной огнём прошёл по тысячам жизней. Сколько народу полегло от неуёмной жажды крови и золота! Как вестники ада, пришедшие возвестить о конце времён, монголы окрасили кровью реки и превратили в пепел наши города. «И рассвирепели язычники; и пришёл гнев Твой и время судить мёртвых и дать возмездие рабам Твоим…» — процитировал монах откровение Иоанна Богослова и тяжело вздохнул. — В то время я мог бы отречься от всего, от всех богов сразу, но Иисус вдохнул в меня силу мученика и не оставил в мытарствах. Хан Картан, узнав, что я «факих» — учёный, знающий много языков, забрал меня с собой. С тех пор слово «раб» прочно вошло в мою жизнь. Но мне не пришлось самому распорядиться своей жизнью, а что привело вас в эти забытые Богом дали?

— Долг, — ответил Карпини. — Долг перед Апостольским Престолом и Господином папой Иннокентием IV.

— Как? — всполошился Фредерик. — А Его Святейшество Григорий IV? Неужели почил? Святые мученики!

— Да. Божьей милостью пребывает на небесах! После него был папа Целестин IV, но во главе церкви он пробыл всего семнадцать дней. Господь и его призвал к себе.

Сидящие у костра склонили головы и перекрестились.

— Путь наш сюда был труден и печален, поскольку двигали нами скорби за весь христианский мир. Святая церковь озабочена растущей угрозой со стороны монгольского племени. Наша миссия проста — доставить послание папы императору всех татар хану Угэдэю.

— Что ж, если вы