Пират - Евгений Марысаев

С утра до позднего вечера пропадали маршрутные пары на профиле. Без выходных — выходной у геолога только в дождливую погоду. И часто случалось, единственным горячим блюдом за сутки был чай, кружка крепко заваренного плиточного чая.

Но Константин не роптал ни на трудности профилей, ни на тяготы походной жизни, когда дворцом кажется шестиместная брезентовая палатка и роскошной периной — крытый плотной материей верблюжий спальник, брошенный на пихтовые ветви. Такова профессия. На сезон, с мая по октябрь, она вот уже десять лет кряду бросала геолога в дикие, неисследованные районы Крайнего Севера. И далеким воспоминанием становилась Москва, освещенные неоновым светом улицы, развлечения большого города; лишь одно по-настоящему крепко связывало Константина с родными местами — тоска по красавице жене и пятилетней дочурке Надюшке...

Одеты геофизики в штормовки — куртки с капюшонами, сшитые из легкой и прочной непромокаемой материи, и такие же брюки; на ногах бахилы — болотные сапоги с высокими голенищами, которые крепятся к поясному ремню. Лучше одежды для тайги и не придумать. Геологи вооружены казенным армейским карабином — превосходной защитой от таежного зверья и личной «тозовкой» Константина с оптическим прицелом: из нее хорошо бить сидячую птицу.

... Конец профиля Константин пометил флажком — куском марли, укрепленным на макушке невысокой ели. Половина работы проделана. Теперь надо возвращаться обратным профилем к стоянке отряда. Геофизики подкрепились добытыми в дороге куропатками (птичьи тушки зажарили на костре, как шашлыки), выпили по кружке крепчайшего чая и двинулись в обратный путь.

Они уже подходили к стоянке — на лысом взлобке показалась новенькая, еще не выгоревшая от солнца шестиместная палатка,— когда внимание Константина привлек хвостатый орел, редкая в этих северных краях птица. Воздушный пират взмахивал громадными крыльями тяжело, натруженно, потому что нес крупную добычу. «Зайчишку загубил, бандит,— подумал Константин, сорвал с плеча «тозовку» и щелкнул затвором.— Сейчас мы у тебя добычу-то отобьем... В этот сезон ребята еще не пробовали зайчатинки...»

Стрелок Константин был превосходный. Когда в перекрестье оптического прицела попала орлиная грудь, он затаил дыхание и плавно потянул за курок. Выстрел раздался негромкий, будто кто сухой сук переломил.

Добыча отделилась от птицы, плюхнулась неподалеку в марь на мягкие кочки, поросшие белесым ягелем. Пуля, очевидно, лишь легко ранила орла. Птица шарахнулась в сторону, сделала широкий круг, вытянув книзу шею и глядя на упущенную добычу. Но к добыче уже не подступиться: к ней пробирались, выше колен проваливаясь в топи, двуногие существа, от которых — это она смекнула сразу — лучше держаться подальше. И орел, поспешно набрав высоту, вскоре скрылся за лобастым гольцом.

Константин первым пробрался к отбитой у хищника добыче и остолбенел: перед ним лежала не заячья тушка, а собака, щенок неопределенной породы! Диковинный красноватый окрас... Голова залита свежей еще кровью. Как бы не доверяя собственному зрению, он склонился над щенком, погладил короткошерстный мех. Потом замер. Его ладонь ощутила слабое биение жизни — теплый бок едва заметно то опускался, то поднимался. И всегда сдержанный, даже мрачноватый, всякое повидавший в бродяжьей своей жизни геолог прокричал звонко, с удивлением мальчишки-подростка:

– Он дышит!!

... Щенка принесли в палатку, уложили на мягкую оленью шкуру. Очнулся он от острой боли в голове. (Это Константин смазал йодом рану, оставленную орлиным клювом.) Щенок слабо проскулил и открыл глаза. И первое, что он увидел, было склоненное над ним лицо будущего хозяина. Он сжался в комок: а вдруг это сероглазое, с красивой русой бородкой существо укусит его? Но худого человек не собирался делать. Напротив, он погладил его рукой по спине. Прикосновение теплых пальцев было нежное, приятное.

– Ну, здравствуй, собака,— сказал Константин.— Очухалась? Откуда ты такая, скажи?... Молчишь? А я, брат, догадываюсь. Деревенька тут поблизости стоит. Мамка твоя зазевалась, а орлик тем временем тебя и сцапал. Так оно?... Ну, что было, то было. Была ты чья-то, а стала моя. Так что изволь любить и жаловать меня. Будем знакомы: Константин Реутский, старший геолог, начальник отряда геофизиков аэрогеологического треста...

Щенок, разумеется, не мог понять смысла слов, но инстинктом, унаследованным от Ласки и Фараона, он хорошо разбирался в интонациях человеческого голоса. А голос этого бородача был ласковый, успокаивающий и, следовательно, опасаться человека не нужно. Остальные люди, склонившиеся над щенком — а было их всего шестеро, три маршрутные пары,— также не издавали пугающих звуков.

– Так какой же ты породы? — продолжал между тем русобородый. Безусловно кровь лайки и... ну подскажи! И еще какого-то большого пса. Ладно, оставим этот вопрос открытым: подрастешь — виднее будет. А как тебя звать? Бобик, Шарик, Тайга? В деревнях мудреные городские клички вроде Изабеллы и Азы не в почете. Или кличку тебе дать вообще не успели? Не беда. Сейчас эти бородатые субъекты, вполне цивилизованные люди, кое-кто даже с дипломом МГУ в кармане, на сезон отброшенные в каменный век, как-нибудь обзовут тебя. Думайте, граждане неандертальцы.

– Каштанка,— предложил чернобородый неандерталец.

– Плагиатор! Хоть классиков в покое оставь.

– Идиллия!

– От Идиллии слышу.

– Млада!

– Ну, это еще куда ни шло... Стоп! Какая она к черту Млада?! Гляньте, перед нами мужик, братцы. Натуральный мужик! — Константин задумался, оглядывая щенка, и вдруг воскликнул: — Эврика! Видите, черная полоса поперек лба? И глаз закрывает. Как повязка на пустой глазнице... Пират!

Так и назвали щенка — Пират.

Пирату очень хотелось есть. Он поскуливал, взвизгивал, но люди думали, что беспокойство собаки вызвано болью. Шутка ли упасть с такой высоты, хотя бы и на мягкую перину мари! Небось все внутренности себе отбил. Да и рана на еще не окостеневшей голове не пустяк. Но когда щенок легонько ухватил зубами палец Константина (мельтешившие перед ним пальцы напомнили ему материнские сосцы) и начал жадно сосать его, люди наконец поняли, что тревожит пса не боль, а голод.

Константин вылил в миску банку сгущенного молока. Что тут началось! Пират по-свинячьи залез в миску передними ногами, чавкая, облизываясь, стал пожирать белую тягучую массу. Константин подумал, что следовало бы сначала дать собаке что-нибудь более существенное — например, кусок мяса, а молоко потом, на десерт. Он потянул миску. Не тут-то было: Пират поднял верхнюю губу, оскалил зубы и грозно прорычал.