Наследник 4 - Дмитрий Шимохин

Спешившись, Дмитрий не находил себе места. Он то подходил к краю луга, всматриваясь вдаль, то возвращался к боярам, отдавая новые распоряжения, то снова вскакивал на коня, гарцуя перед строем стрельцов. Его нетерпение передавалось и другим, но по разным причинам. Бояре перешептывались, хмуро поглядывая на дорогу. Вот она, встреча, которая должна была соединить два мира, но которая, скорее всего, лишь подчеркнет их несовместимость.

— Вон! Вон едут! — раздался наконец крик дозорного с ближайшего холма.

Все взгляды обратились на запад. Вдалеке, на дороге, показалось огромное облако пыли, из которого постепенно начали вырисовываться знамена, блеск оружия, крытые повозки и несчетное число всадников. Поезд невесты приближался.

Даже издали было видно, насколько он огромен и богат. Сотни всадников в польских кунтушах и шлемах, слуги, музыканты. Несколько больших, богато украшенных карет, в одной из которых, несомненно, находилась сама Марина. Процессия двигалась медленно, но неотвратимо, демонстрируя мощь и богатство польского воеводы Мнишека. Это был не просто свадебный поезд — это была армия, вступающая в сердце России.

— Андрюша! Михаил! За мной! — крикнул Дмитрий, вновь вскакивая на коня и оправляя свой сверкающий наряд. — Встретим как подобает!

Мы с Михаилом Скопиным-Шуйским и несколькими ближними боярами последовали за царем навстречу приближающейся процессии. Остальная свита осталась у шатров.

Польский поезд остановился. Из передней кареты, обитой алым бархатом с золотым шитьем, вышел высокий статный пан лет пятидесяти с гордым и властным лицом, в богатом кунтуше и собольей шапке — Ежи Мнишек, воевода Сандомирский, отец невесты. Следом за ним показалась и сама Марина.

Она была молода, невысока ростом, но держалась с большим достоинством. Темные волосы скрывались под жемчужной сеткой, на ней было дорожное платье из темно-зеленого бархата, расшитое золотом. Лицо ее было миловидным, но твердым, с чуть капризным изгибом губ и проницательными темными глазами, которыми девушка смело и оценивающе оглядывала встречающих. Она не выказывала ни робости, ни девичьей скромности.

— Светлейшая панна Марина! Пан воевода! Наконец-то! — воскликнул Дмитрий, подскакав к карете и спешиваясь. Он буквально сиял от счастья. — Добро пожаловать на русскую землю! Заждался я вас!

— Великий царь московский! — Ежи Мнишек склонил голову с достоинством, но без подобострастия. — Дочь моя и я прибыли исполнить уговор и волю Божью.

Марина лишь слегка кивнула, холодно улыбнувшись. Ее взгляд скользнул по Дмитрию, затем по мне и Скопину-Шуйскому.

— Благодарю за встречу, ваше царское величество, — произнесла она чистым, но чуть резким голосом с заметным польским говором.

Дмитрий, казалось, не замечал ее сдержанности. Он расточал комплименты, говорил о предстоящей свадьбе, о любви, о Москве, которая ждет свою царицу. Мнишек слушал его с непроницаемым лицом, Марина — с вежливой улыбкой.

Я стоял рядом, исполняя роль тысяцкого, и наблюдал эту картину. Исторический момент растак его. После недолгих приветственных речей Дмитрий предложил невесте и ее отцу проследовать к шатрам для отдыха и угощения перед торжественным въездом в Москву. После небольшого перерыва поезд тронулся снова, теперь уже наши отряды смешались с польскими. Я ехал рядом с царем, наблюдая за Мариной, сидящей в открытой повозке рядом с отцом, и думал о том, что фитиль уже поднесен к пороховой бочке. Оставалось только дождаться искры.

Следующий день выдался солнечным, но напряженным. Успенский собор был полон — здесь собрался весь цвет московского боярства, духовенство, приказные люди, а также многочисленные польские паны из свиты невесты, многие из которых, к неудовольствию русских, были при оружии и вели себя довольно развязно. Мне, как тысяцкому, надлежало стоять рядом с царем Дмитрием, который был облачен в новый, сверкающий драгоценностями наряд и с трудом сдерживал возбуждение.

Первым и самым необычным для русского обычая действом стала коронация Марины. Ее, еще не венчанную жену, короновали как царицу и великую княгиню всея Руси Патриарх Игнатий. Это был уже пожилой мужчина, грек по происхождению, с окладистой седой бородой, строгим, но несколько усталым лицом и проницательными темными глазами. Облаченный в тяжелые, шитые золотом патриаршие ризы, он двигался с подобающей сану торжественностью, однако во взгляде его порой проскальзывала какая-то неуверенность, словно и он сам не до конца понимал или одобрял все происходящее.

Марина держалась гордо и даже надменно, с явным сознанием своего нового величия. Она была в роскошном платье европейского покроя, которое резко контрастировало с нарядами русских боярынь. Когда же вместо положенного по нашим канонам крещения для иноверки патриарх совершил лишь обряд миропомазания, по собору пронесся явный ропот. Это была уступка, но для православных это выглядело как настоящее оскорбление! Я видел, как мрачнели лица бояр, как неодобрительно качали головами священники. Шуйские стояли с каменными лицами, царь сам давал им в руки оружие против себя.

Сразу после коронации началось венчание. Обряд вел тот же патриарх Игнатий. Дмитрий и Марина стояли под венцами, но выглядело это странно. Царь сиял, а новоявленная царица сохраняла холодное и чуть презрительное выражение лица. Кульминацией же, вызвавшей настоящий шок у присутствующих, стал момент причастия. Когда дьякон вынес Святые Дары, и Дмитрий, и Марина отказались причаститься! Для православного венчания это было немыслимо, прямой вызов основам веры, публичное отвержение таинства. Даже патриарх Игнатий растерялся, его лицо выразило явное смятение, по собору прокатился гул негодования. Этот поступок окончательно убедил многих, что на троне не истинно православный царь, а непонятно кто, попирающий русские святыни.

На следующий день, девятого мая, в день святителя Николая, начались многодневные свадебные пиры в Грановитой палате. Здесь уж польские обычаи и нравы воцарились в полной мере. Гремела иноземная музыка, столы ломились от яств, среди которых была и телятина, считавшаяся у бояр «поганой» пищей. Сам Дмитрий, стараясь угодить жене и ее соотечественникам, ел ее вместе с ними, чем вызывал ужас и отвращение у многих. Поляки пили немерено, горланили песни, вели себя шумно и вызывающе.

Я не раз видел, как они отпускали насмешки в адрес бояр, их одежд, бород, обычаев. То осмеют чей-то тяжелый кафтан, то подивятся «медвежьей» медлительности, то примутся откровенно потешаться над строгими лицами тех, кто не разделял их буйного веселья. Марина Мнишек на этих пирах держалась царицей, окруженная своими панами, и почти не обращала внимания на русских. Устраивались и отдельные пиры только для польской свиты. А еще по распоряжению Дмитрия на пирах присутствовали женщины, боярыни — и это тоже считалось нарушением. И было по лицам бояр заметно, как это не укладывается у них в головах. Разве