Повесть об отроке Зуеве - Юрий Крутогоров

Ломоносов округлил рот бубликом, показал Свентицкого.

— Вирши из вас кто любит?

— Почитываем, — отвечает Коля Крашенинников. — Тредьяковского знаю: «Начнут на флейте стихи печальны, зрю на Россию чрез страны дальны…» Цидулку Сумарокова еще знаю. Когда отец мой умер, Сумароков в цидулке о нас с братом напомнил…

— Как же, знаю. — Ломоносов ерошит Колины волосы. — «Когда б ваш был отец приказный человек, так не были бы вы несчастливы вовек…» Знаю, братец!

— После цидулки меня и приняли в гимназию на казенный кошт.

— Да, Коля, отец твой не был приказным человеком, оттого и не нажил состояния. А вот натуралист был замечательный. Его книга о Камчатке преполезнейшая.

— Дома у маменьки много гербариев осталось.

— А сам не собираешь?

— Раньше засушивал, да бросил.

— Вот, братец, напрасно.

— Терпения не хватило, Михаил Васильевич.

— А приучайся. Отец твой, Коля, помню, богатейшую коллекцию собрал для кунсткамеры. Флору вокруг нашей столицы изучал. Как-то показал мне свое описание. Пятьсот шесть растений. Знаешь про это?

— Знаю. И еще кой-чего знаю, мать рассказывала.

— Чего же?

— А то сами не знаете? Пятьсот седьмое растение в отцову коллекцию дали.

— Было такое! — Михаил Васильевич утер платком лысину, щеки его разгорелись. — А как, изволь, быть? Я ведь не ботаник. А приметил: в крашенинниковской коллекции нет любимого мною колокольчика широколистного. А эти колокольцы в моем летнем поместье в Усть-Рудицах повсюду росли. Вот и напомнил твоему отцу…

Ломоносов не наставляет их, никаких профессорских речей не держит.

— Всюду надо постигать тайности земли. Бесполезны тому руки, кто не имеет зорких глаз.

Тайности земли… Ломоносов говорит о них пылко, заразительно. Нет тайностям земли ни конца ни края. Не за ними ли отправился на Камчатку Крашенинников Степан Петрович? Ради них поплатился жизнью профессор Рихман. А сейчас русские люди желают обрести северный путь по Ледовитому океану. Экспедиция капитана Чичагова готовится в долгое и опасное плавание.

— А юнги им нужны? — спрашивает Коля.

— Юнги-то? — Ломоносов шутливо сокрушается: — Забыли об них…

— А вот я б пошел! — признается Вася.

— Так бы и пошел?

— Читал я разные книжки про путешествия. Там юнгов брали.

— За твое рвение, Василий Федоров, сделаю тебе один подарок. — Ломоносов распахивает шкафчик, выдвигает ящик. — Вот тебе карта. Сам чертил. В типографии еще не напечатано. Карта полярных стран.

Карта небольшая, с тетрадный лист. На ней изображен земной круг. В центре — ровными буквами выведено: ОКЕАН. Бегут в океан реки: Обь, Енисей, Лена. Вот Камчатка, севернее — Чаятельный берег Америки. Море Атлантическое. Тихое море. Страны, примыкающие к полярному побережью.

— Ретив ты, Зуев. Глядишь, когда-то карта и пригодится. Многое в ней не обозначено. Как знать, вдруг кто-то из вас сподобится посетить северный берег. Тут чертежик и пригодится. Всякая малая поправка станет драгоценной!

Близок вечер. Пора и честь знать.

Ломоносов проводил мальчиков до ворот.

— Бегите, а то ваша «мадама» рассерчает, что припозднились.

Перед сном Зуев еще раз втихомолку разглядывает ломоносовский чертежик. Верить ли?

Глава, в которой рассказывается об учителях Василия Зуева и в которой проясняется, что до истины можно дойти только путем познания

По-гусиному вытянувши шею, вдавив локти в бока, Крашенинников похаживает между ученическими столами и лицедейски гневается на товарищей:

— Ну-ка, уме недозрелый, плод недолгой науки…

И мизинцем легонько убирает слезу с увлажнившихся глаз.

Как живописно показывает учителя русского языка долговязого Мокеева. Коля бухается на скамью, вперяется тусклыми глазами в кафедру. Ни дать ни взять ученик, плод недолгой науки.

А вот и сам адъюнкт Мокеев. Он худ, узок в плечах, быстр в движениях, нетерпелив; более всего почитает любимца своего пиита Кантемира и свою речь постоянно нашпиговывает Кантемировыми строчками. Ведет плоским хрящевитым носом по ученическому журналу. Пальцем — в Зуева:

— Ну-ка, уме недозрелый, плод недолгой науки.

Вдавив локти в тощие бока, бегает между столами, ехидными глазками пронзает Зуева.

— Так, так. Что так смутен, дружок мой? Щеки внутрь опали, бледен и глаза красны, как бы ночь не спали?

Упражняется в полюбившемся стихе. На этот риторический вопрос можно не отвечать, но Зуев в тон учителю сетует:

— Бдил за уроками.

— Па-ахвально. — И Кантемиров стих мигом выстреливается из узкого учительского рта: — «Почесть та к добрым делам многих ободряет». Ответствуй: что есть описание предмета?

— Объяснительное изложение. Оно делает предмет наглядным. Главнейшие достоинства описания — ясность и простота. А описываются лица… подвиги… местности… растения… звери.

— Па-ахвально! А скажи нам, умам недозрелым, где по возможности ставится прилагательное?

— Впереди существительного.

— Пример не приведешь?

Слова, которые сейчас скажет Вася, самому ему нравятся. В них лад стиха. Они укачивают.

— Не лишено красот, когда прилагательное не только стоит впереди существительного, но также находится от него на некотором расстоянии. Как в стихе Овидия: «Уже мои виски похожи на лебяжий пух…»

— «Уже мои виски похожи на лебяжий пух…» — повторяет Мокеев.

Он утирает с уголка глаза чувствительную слезу — растроган. Но тут же обретает выражение ироничное и строгое. Кантемировым стихом одобряет зуевский ответ и как бы сам тому изумляется:

— Наизусть он знает все естественные права! Смею думать, Зуев, что при случае сам не погрешишь сделать должное описание, не лишенное красот. — Мокеев подымает указательный палец: — Прислушайтесь! — Тонким голосом выпевает стихи пиита Тредиаковского:

Многажды та на бреге морском стояла неподвижно,Коп орошала, как дождь проливая, своими слезами,И непрестанно смотря туда, где корабль Одиссеев,Бегом волны деля, из очей ушел и скрылся.

Его глаза увлажнились. Отворачивается к окну.

— «Бегом волны деля», — повторяет шепотком. И громко для класса: — Прислушайтесь! Вон в нем сила какая, в гекзаметре. Как он хорошо подражает предмету, каков он есть сам по себе. Словно внешность предмета нашла себе словесное выражение.

Лицедей Крашенинников и тот замер. А Вася видит уплывающий корабль Одиссея. Все дальше и дальше, пока не скрывается из очей.

Адъюнкт Мокеев взбирается на кафедру. Узкоплечий, долговязый, как строка гекзаметра, поставленная стоймя.

Ботаник-анатом Алексей Протасьевич Протасов росту невеликого, парик до плеч. Так и кажется: белого барашка нахлобучил на голову. Протасов громогласен. Помимо Академии, служит в полицейском управлении: вскрывает людей, погибших, как тогда говорили, наглой смертью. Он прозектор, помогает разбирать преступления. «От одного голоса разбойники разбегутся», — шутят гимназисты. Между прочим, тоже солдатский сын. Его отец служил в Семеновском лейб-гвардии полку. Поэтому часто интересуется у Васи, как ныне солдатам живется, кто командир пятой роты. Сначала Вася пугался зычного окрика, потом привык к простому обхождению Алексея Протасьевича.

Протасов написал анатомию на русском языке, а раньше эта наука изъяснялась с учениками только по-немецки. И ботанику знает не хуже.

В солнечный летний день выводит школяров на Адмиралтейский луг. Там, в самом центре столицы, пасутся коровы, бегают козы и овцы, стреноженные кони пощипывают траву.

Протасов парик-барашек скинул. Реденькие волосы на ветру развеваются, холщовая рубаха на верхних пуговках расстегнута, холщовые же штаны в сапоги заправлены — не гнушается своим видом. Кто скажет, что это экстраординарный профессор?

Присаживается на корточки. Мальчики вокруг. Издалека подумаешь, в хоровод играют. Протасов выискивает нужную травку.

— Что это?

Будто кто-то не знает дикую гречиху.

— А по-научному, по-научному? Ты-ся-че-лист-ник! — Протасов гремит по всему лугу трубным голосом. Коровы на него косятся, стреноженные кони прочь шарахаются.

— А это?

— Курячья слепота!

— Что, Зуев?

— Курячья… слепота.

— О боги!

Разгибается, бьет пяткой о землю, проверяя, прочна ли ее твердь, не провалится ли от стыда в преисподнюю вся эта неразумная ватага школяров.

— Лю-ю-ютик! — тоненько тянет профессор, и это так странно, как если бы медный оркестровый бас вдруг разлился нежной, девической флейтой. — Лю-ю-ю-ти-ик. А куриная слепота — для тех, кто слеп в науке. Рас-те-ни-я дол-жны иметь вер-ное и-мя!