Повесть об отроке Зуеве - Юрий Крутогоров

Учитель умолкал, набираясь нового вдохновения и энергии. Глобус в его руках трепыхался, как пойманное живое существо, словно хотел вырваться в заоконные просторы безграничных долгот и широт.

Румовский вел школяров в обсерваторию, учил пользоваться приборами.

Подмигнул Зуеву:

— Я сам путешествовал, хотя и астроном, и чувствительно не могу не разделить тягу к землепроходцам…

— …когда сии землепроходцы вместо холодных широт попадают в холодную! — выкрикнул Крашенинников.

— И так случается. Но я скажу: путешественник без знания долготы — все одно, что странник без верного посоха.

Зуевскую тягу к путешествиям ближе всех к сердцу принял профессор Протасов. С юности запомнил он слова своего учителя Ломоносова: один опыт ставится выше, чем тысяча мнений, рожденных воображением. Полезно и воображение, без него душа мертва, как мертв кровеносный сосуд без крови. Воображение мысль рождает, однако мысли надо дать верное направление.

Весь ученый Петербург знал о Палласовой экспедиции в Сибирь. Подготовка к ней шла полным ходом.

Что, если порекомендовать школяра Василия Зуева?

Случай представился скоро. Палласу понадобилось описание ромашковых гербариев, имевшихся в кунсткамере. Попросил выделить для той цели смекалистого школяра или студента.

Зуев не справится ли? Мысли умеет дельно излагать, есть склонность познать всякий предмет. Такое поручение и дал Алексей Протасьевич школяру, не обмолвившись, однако, о дальних своих планах.

— Разыщешь в кунсткамере Ксенофонта Шумского, он откроет нужные шкафы. Бородатый такой старик, приметный.

— Знаю его, — обрадовался Васька. — Это мой крестный…

Вот так дядька Шумский — куда там! Какой крестный?.. Средневековый алхимик! В комнатке кастрюльки, колбы, штофы, сосуды, а на чугунной плите варятся пахучие снадобья, на спиртовках кипят отвары разных цветов и оттенков. Снует по комнате, старается везде поспеть, точно приготовляет кушанья для собравшихся на пир зверей и зверюшек. На дыбы поднялся бурый медведь со стеклянными глазками. Волк с оскаленной пастью, того и гляди, клацнет перламутровыми зубищами. Замер заяц-беляк. Над потолком, раскинув крылья, парит для зайца неопасный орел с подкрашенными лаком когтями.

— Васька заявился! С чего это?

— А вот надо!

— Дело какое?

— Ага!

— Один агакнул да в татарские начальники попал. Потому как у татар «ага» — старший.

Шумский растер в ладонях парафин, залил в деревянный штоф янтарную жидкость.

— Будет то бальзамический состав. Для вечного сохранения зверей и птиц.

Вася чихнул.

— Чихается на правду. — Шумский блеснул глазами, яркими, как вставные стеклышки: — Недолго мне тут осталось! — Побил ладонь о ладонь, отряхивая пыль. — В научную экспедицию! Семьдесят два рубля в год положили. Чучела буду делать — во как!

— За деньги идешь?

— Нет, крестник, не за деньги. Цицерон так молвил в своих диалогах: недостойны свободного человека и презренны заработки поденщиков, чей труд покупается. А не презренно и достойно — искусство! Боязно по первости, Васька, ведь шестой десяток. А пойду. Кости уж заранее трещат, а пойду. Свербит любопытствие. Боязно!

— Чего ж плакаться?

— А русскому человеку поплакаться — сил набраться! Куда Палласу без меня деваться? Мои чучела живут в Англии, во Франции, в Германии. Цена мне потому великая. Обучил бы тебя, да теперь некогда.

— Мертвой натуре не хочу обучаться.

— Мертвой? Мои совушки и зайцы свое отбегали, отлетали, а мне как живые.

Шумский взял в рот капельку вязкого состава, чмокнул, порассуждал:

— Язык недаром мягкая часть во рту. Язык принимает на себя действие распущающихся по нему тел. Так за каким делом?

— Протасов велел шкафы открыть — описание гербариев стану делать.

— Пойдем.

— Дядь Ксень, а Паллас — это кто?

— Паллас-то? Знатный господин. Академик всех мировых академий.

В свободные часы Вася торопится во флигель на берегу Невы — в кунсткамеру. Нередко увязывался с ним Мишенька Головин.

Залы музея в вечерние часы пусты. Точеные деревянные столбы поддерживают легкие галереи. С потолка свисают высушенные змеи, рыбы, непонятные чудища. Из шкафов раскрытыми глазами глядят заспиртованные жабы, ящерицы, человеческие зародыши. Склянки завязаны говяжьими пузырями, изукрашенными для натуральности мхом, раковинами, растениями.

И сторожит этот могильный покой восковой царь Петр. Откинувшись в кресло, Петр словно подсматривает за мальчиками.

Жутко! Так и кажется, сейчас встанет, расправит сомлевшие плечи, поведет грозными бровями.

Царь в лазоревом, шитом серебром платье, с орденом Андрея Первозванного на груди, с коротким морским кортиком на бедре. Черные усы топорщатся двумя узкими перышками. Рядом дубинка с набалдашником из слоновой кости.

Но не встанет царь Петр, нет такой силы, чтобы оживила восковую персону, окрасила живой кровью щеки.

Из шкафа вынули толстую папку с засушенными ромашками. Сумерки незаметно расселились по углам залы. В темноте растворились сушеные тела змей и рыб, лишь огарок свечи борется с теменью.

Тихо. То не мышь поскребывает под шкафом — то Васино гусиное перо шуршит по листу бумаги.

Мишенька удивляется:

— Васька, ты так и чешешь: то по-латыни, то по-русски, то по-немецки. Когда успел так насобачиться?

— Раз прочитаю — слова сами и западают.

Неслышно подошел Шумский:

— Долго еще шебуршить будете? Закрываться хочу.

— Скоро, дядя Ксень.

— Ну, пиши, сынок…

— Сколько же путешествие ваше продлится, господин Шумский? — спросил Мишенька.

— Сказывают, лет пять. М-да, ребята. Я не печалюсь. Один-одинешенек, все одно где помирать.

Вася улыбнулся:

— Ему поплакаться — сил набраться.

— А и верно, ребята. По правде, иду в хождение с превеликой охотой. Мир познаша — себя познаша.

— Чего себя познавать? — спросил Мишенька. — Разве за тем ходят в путешествия? Там иные цели.

— Как знать, как знать, — загадочно сказал чучельник. — Себя спытать всегда похвально и полезно. Я так понимаю: пошел в хождение — второй раз родился. Во как! — Был доволен, глаза заблестели, как у ребенка, которому пообещали гостинец.

Слова Шумского больно задели Васю — завидовал он старику: какая выпала удача! Повезет ли когда-нибудь ему? Не на что надеяться. Кончит гимназию — и куда? Какой толк, что он знает немецкий, латынь, кое-что из ботаники, географии, астрономии, литературы, разными лоскутками знаний сшита его память. Все для того, чтобы в конечном счете плюсовать прибыля откупщика Саватеева? Худородный отрок — дальше не дадут дороги. Он зло смотрел на крестного, точно тот был виноват в окаянной Васиной судьбе: дед народился, внук удавился. И впрямь хоть давись…

Словно догадываясь, о чем размышлял товарищ, Мишенька Головин утешил:

— Не унывай, Васька. Дядька мой тебе карту северных стран на что подарил?

Однажды тут увидал их астроном Румовский.

На крыше дома размещалась обсерватория — выпуклый глаз в небо. Астроном ныне в телескопе отыскал, как выудил, редкую звезду. Весьма обрадовался. Спускаясь по лестнице, напевал:

Тобою утешаюсь,Тобою восхищаюсь.Тебя душой зову,Тобою я живу.

Редкой звездой утешался. Мечтал со временем открыть новую звезду в темном полунощном небосклоне. Звезда Румовского! Или нет — Румовская звезда. А? Хе-хе! Вот недруги взвоют от зависти. Возможно, сам Делиль, главный астроном французского короля, припомнит: Румовский, Румовский! Да, да, как же. Рос-си-я-нин!

На выходе из флигеля Румовский столкнулся со школярами.

— Что тут делаете в столь неурочный час? — спустился астроном с небес на землю.

— Зуев для берлинского ученого, господин Румовский, альбом готовит.

— Для Палласа? Восхитительно.

— Протасов велел.

— Ну, ну, — одобрил астроном.

— В хождение он идет, — сказал Вася. — В Сибирь.

— Как не знать. Сама императрица приказала снарядить экспедицию. Растения, животных, минералы, всякие залегания примечать.

— Минералы плохо знаю, — вздохнул Зуев. — Что на Финском берегу найду — вроде разбираюсь. Камешки. А они, глядишь, минералы.

— Вон что у тебя на уме! — изумился астроном. — Тебе, братец, который год?

— Да год-то большой. Четырнадцатый.

— Бо-о-льшой год, — рассмеялся Румовский. — Все ж пока головастик. Ты до лягушки сначала дорасти. Хотя, Зуев, есть в тебе приметные склонности к постижению, э-э-э… Бегу, бегу.

Напевая занятную песенку про звезду, что утешает и восхищает, Румовский завернул за угол. Походка у него легкая, танцующая, точно он вышагивал по зыбкому Млечному Пути, а не по бревенчатому тротуару.