Белый кафель, красный крест - Ника Муратова

– Когда-то мы были самыми обычными людьми самой обычной планеты Земля. Не то Бог всё это слепил из глины, не то биологи из первичного бульона сварили. А может, как я теперь догадываюсь, космический корабль крушение потерпел с разнополым молодым экипажем на борту – достоверно неизвестно. Но жизнь была. Самая что ни на есть достоверная. Со своей эволюцией, своей историей. Со своей ноосферой. И вот в ту эпоху, на излёте которой я родился, люди вдруг решили возвращаться к истокам. Каковы эти истоки – никто толком не знал, потому что жили люди недолго – редко кто до восьмидесяти добирался – и уж дальше, чем через дедов-прадедов, до этих самых истоков не дотягивался. У каждого по-своему чердак худился – кто-то решил, что отныне и всегда будет ходить пешком. Кто-то только траву стал жевать. Но это всё мелочи. Самым организованным, самым сильным, собравшим под свои знамёна миллиарды фанатиков, стало движение: «Естественнорождённые». Они отказались от медицинской помощи, как таковой. Сперва от института родовспоможения, затем от прививок и медикаментозного лечения. Уровень материнской и младенческой смертности за пару десятилетий возрос невероятно. Но адепты движения не унывали. Напротив, – бесновались с утра до ночи, убеждая в том, что все земные беды происходят от завалявшейся у кого-то дома таблетки антибиотика. Они обладали столь колоссальными человеческими ресурсами, что вскоре заняли все ключевые управленческие посты. И, соответственно, получили доступ к неограниченным ресурсам материальным. Что ни день, выходила новая правительственная программа. То – борьбы с профилактикой маточных кровотечений, то – по упразднению вакцинации. На Земле начали бушевать эпидемии давно побеждённых и забытых инфекций, но обращённые в «Естественнорождённых» свято верили своим гуру: мол, это медицинские и фармацевтические лаборатории выращивают в своих страшных недрах новые вирусы тараканьей чахотки. Ежеминутно на человечество изливались горы дезинформации, час спустя становившейся достоверной в их подверженных внушению сознаниях. «Ещё один скончался в больнице!!!» – кликушествовали главари «Естественнорождённых», не доводя до сведения своих последователей, что в больницу «ещё один скончавшийся» поступил в терминальной стадии заболевания, возникшего в результате отказа от лечения. В общем, долго сказка сказывается, да скоро дело делается. Медицинскую помощь отменили, а фармацевтическую и прочую наукоёмкую индустрию перепрофилировали. А дальше – естественный ход неестественной эволюции. Сотенка-другая лет, и всех врачей, лаборантов, средних медработников, санитарок – всех-всех-всех, кто имел хоть малейшее отношение к зелёным пижамам и белым халатам, – приговорили к высшей мере естественного милосердия – гуманной смертной казни. Что на планете началось – отдаю на откуп вашей фантазии. Вы, астронавты, люди умные. У нас тоже когда-то такие были. Но их не стало, сами понимаете. Как не стало много кого. За обнаружение витаминки в бабушкином шкафчике – гуманная смертная казнь. За три капли корвалола – гуманная смертная казнь. Пытался жене в родах помочь – гуманная смертная казнь. Ещё полсотни лет – и диабетики, сердечники, астматики и прочие хроники сами вымерли. Но этого «Естественнорождённым» показалось мало. Тогда же впервые появилась формулировка «генетический мусор». Хромой? – гуманная смертная казнь. Шесть пальцев? – гуманная смертная казнь. У девушки вовремя не началось менархе? – гуманная смертная казнь. Хоть что-то не так – синеет пацан через пять минут игры в футбол? – гуманная смертная казнь.

– Твою мать! – выдохнул Иванников.

– Вот именно тогда они впервые и создали ЕБУ – Естественное Безопасное Ухаживание. Довели до абсурда сам абсурд. Ускорение ускорения в смысле физики процесса. Сыпь? – Казнь. Прыщ раньше десяти или позже пятнадцати лет? – Казнь. Диаметр гнойничка в двенадцать превышает допустимый диаметр? – Казнь.

– Так вот почему у вас сейчас все такие генетически и фенотипически идеальные? – спросил Ключников.

– Терпение. Я доберусь до того, почему у нас сейчас все такие. Тогда же ЕБУ стало вводить какие-то дикие ритуалы. Но человек – существо внушаемое и ко всему быстрее дрозофилы привыкающее. Один раз мочи попить – дикость, а на сто двадцатом бокале – уже традиционный напиток. И даже наблюдателей за исполнением правил ЕБУ ввели. Вот тут как раз моя мать и забеременела. Мною. И в родах умерла.

Устинов ненадолго замолчал.

– Когда-то, когда мне ещё было больно, когда я был яростен и жизнеспособен, я плакал. Потом – разучился. Но я вспомнил. Вы прилетели – не мог не вспомнить. Потому что вы – люди. Живые люди, сердце которых иногда сбивается с ритма, замедляет или ускоряет свой ход, когда вам плохо или хорошо. Вот и моё сердце начало вести себя точно так же сейчас. Но у нас ещё есть время. Мы успеем... Я спиртное не пил восемьсот с лишним лет. Но я сразу вспомнил, что от него на сердце теплеет. И от трёх рюмок счастье сильней, горе – больней, а сердце – быстрей. – Устинов грустно улыбнулся. – Мать умерла, и, как бы ни горевал отец, он даже показать этого не имел права. Никаких эмоций. Эмоции изнашивают сердечную мышцу, а в мире «Естественнорождённых» изношенным не место! Он прекрасно знал, как называется опухоль у меня на голове. Кефалогематома. У матери был узкий таз, а у меня – большая голова и потрясающая живучесть. Я прорывался в мир с упорством алмазного бура. Зачем? Чтобы оказалось то, что оказалось? Чтобы убить свою мать? Или вся наша Земля когда-то сошла с ума лишь для того, чтобы маленький сын пилота Звягинцева вашей Земли получил здоровое сердце от идеального донора? Я запрещал себе думать об этом без малого тысячелетие. Возможно, потому, что у меня не было последнего варианта ответа. Правильного ответа. Терпение, друзья мои. Осталось немного.

– Друзья... – тихо прошептал Егор.

– Да, я вспомнил это слово. У моего отца были друзья. Когда-то – они спасли меня. Мой отец, Алексей Павлович Устинов, являлся главным инженером протезного производства. Это был не простой завод, где производились обычные протезы, а секретный объект, где создавались, исследовались, испытывались и медленно, но верно внедрялись в клиническую практику биотехнологии. Кто-то очень-очень богатый, потерявший, например, в автокатастрофе руку, ногу или глаз, мог получить протез, ничем не отличающийся от родной руки, ноги или глаза. Биопротез. Они могли создать почки, печень, лёгкие, матку, предстательную железу. Фрагмент желудка или весь кишечник. Даже мозг. Единственное, как ни парадоксально, что они не могли создать, – человеческое сердце. Казалось бы, чего уж проще, та же поджелудочная устроена куда замысловатее сердца. Подумаешь, четырёхкамерный насос, состоящий в основном из мышечной ткани. Система приводящих и отводящих труб. Электрические водители ритма. Что такого? Хрен! Созданные ими сердца оказывались нежизнеспособными, и, после того как сын одного из арабских шейхов скончался в результате трансплантации биопротеза, программа «Искусственное сердце» была закрыта. Официально закрыта. Но вы же понимаете, учёные есть учёные. Они решились на слишком смелый эксперимент. Если по всем критериям настоящее, хоть и искусственно созданное, сердце не живёт в теле человека, рождённого живой женщиной, то, может быть, собрать этого живого человека по частям? И они его создали. Абсолютно натурального человека. Просто сразу взрослого. И в этом сразу взрослом человеке их лабораторно созданное сердце заработало, как часы. Это был прекрасный разумный человек, абсолютная фенотипическая копия моего отца плюс маленькая генетическая поправка – апгрейд иммунной, эндокринной систем и безупречная отладка механизма: «железы – органы–мишени». С его знаниями, его памятью, но... Он оказался абсолютно лишён каких-либо эмоций. В нём не было того, что люди называют «милосердием», «состраданием», «любовью». У него не было чувства юмора, в конце концов! Можете себе представить?

– Можем. У нас таких сколько угодно. Причём рождённых самыми что ни на есть живыми женщинами, – усмехнулся Иванников.

– Ошибаешься, Стёпа, – печально произнёс Ключников. – Даже лишённые чувства юмора, немилосердные, не сопереживающие и никого не любящие твари способны завидовать, испытывать злость, ненавидеть. Если же я правильно понимаю нашего друга, то созданный биочеловек не испытывал никаких эмоций. Я-то, старый дурак, было подумал, что вы роботы. Роботы, решившие рожать детей. Увидел эту «маму» с «новорождённым» и решил, что он из дверки на животе вынимается, а в сиське, прости господи, электропоилка спрятана!

– Вы были недалеки от истины. Фигурально, – усмехнулся Устинов. – Биоприставка к человеку делает его абсолютно живым, из плоти и крови, с бицепсом, трицепсом и пенисом. Совершенным биосозданием. Не роботом, в общеизвестном смысле, но... и не совсем человеком. И для совершенного функционирования этого «не совсем» потребовались совершенные условия... Как выяснилось чуть позже. Идеально сбалансированный микроклимат. Только натуральные продукты – как для внутреннего, так и для наружного использования. И в этом случае срок его жизни становился практически неограниченным. Он будет жить вечно. Не смеясь, не любя, не ненавидя. Функционируя. Потом даже компьютеры и запчасти для техники научились делать из натуральных материалов. Но это потом. А пока создатели биочеловека во главе с моим отцом – вы же понимаете, что в таком «конструкторском бюро» была большая команда отличных генетиков и врачей всех специальностей от иммунологов до высококлассных хирургов – решили «запустить» Алексея Павловича Устинова в мир. Да не просто в мир, а в самую его клоаку – организацию «Естественнорождённые». С целью её развала изнутри. Гуру с распростёртыми объятиями приняли его – прежде ярого противника. Они никак не могли добиться окончательного прекращения функционирования протезного производства. Естественно, оно было перепрофилировано ещё в самом начале, но официально медучреждением не являлось, в бумагах значилось как «UP Corporation». Те немногие, кто знал, что это за UP такое на самом деле, давно уже были гуманно казнены. И вот этот уникальный человек, Алексей Устинов, пришёл к ним сам. Сдался, так сказать. Чтобы через пару лет возглавить. Я к тому моменту слегка подрос, и у меня обнаружился порок сердца. Наблюдатели ЕБУ чуть не пустили меня в расход. Но благо я всё-таки Павел Алексеевич Устинов, а на сына главы «Естественнорождённых» у них рука не поднялась. Я по определению не мог посинеть от лёгкой пробежки. Скорее уж этих наблюдателей гуманно казнили бы за дефект цветовосприятия. Смех и грех. Чудом сохранённые отцом под видом инженеров и техников врачи меня обследовали, поставили диагноз и произнесли страшное слово: «трансплантация». Это было невозможно. Равносильно вынесению мне смертного приговора. Через два дня отец привёз меня в секретный бункер UP Corporation.