Белый кафель, красный крест - Ника Муратова

– Пройдите туда, там специальная комната есть, – шёпотом сказала она.

Лаффиуллин прошел. Вот он уже открывал дверь. Вот уже входил в обитую красными обоями комнату, когда до его плеча дотронулась... Медсестра. Ну, или женщина, одетая в сестринскую форму, ибо бейджика на ней не было.

– Вам помочь сдать сперму? – как-то буднично спросила она. – Всего тысячу рублей.

Лаффиуллин перевел дух. Долгим взглядом посмотрел на эту несчастную в общемто женщину. И тихо сказал:

– Милочка... Горло ваше кишит стрептококками. Если вы не будете лечиться, то эта штука дойдёт до сердца... А при пороках сердца нарушается дыхание. Будет сложно делать минет с нарушенным дыханием...

Говорят, он её всё-таки уговорил посетить ЛОР-врача. Но лично я в это не верю.

...Словом, позвонил мне этот легендотворящий доктор и попросил госпитализировать пациента из страховой компании.

– Тебе сейчас привезут острую задержку мочи. Я, правда, не разобрался, что там, из страховой звонили... В общем, разобраться и доложить!

– Не приказывай, Бек. Я, как-никак, гражданский, – скалюсь я счастливо, ибо острая задержка – это хорошо. Ну, или я тогда так считал. Ведь острая задержка в типичном случае – это аденома или простатит. Это – катетер, обильно смазанный катеджелем (гель с лидокаином), вскрик мужчины преклонного возраста и его счастливый смех.

Но это – в типичном случае...

—... Бюрократию на потом. Пожалуйста... – Грузный мужчина изо всех сил старается не кричать. Он натурально воет сквозь сжатые зубы. Скулы выступают, кажется, сейчас раскрошит себе зубы.

– Одну вашу подпись. Прошу вас, это – ваше согласие на обследование и лечение. Я потом заполню...

Диагноз в историю болезни я писал уже потом, благодаря Бога за то, что сподобил дать пациенту подписать информированное согласие.

Основной диагноз: Рак предстательной железы Т4N2M1; Состояние после орхэктомии, комбинированной химио-, лучевой, антигормональной терапии; Нефростомия по поводу нарастающего гидронефроза, вызванного метастатическим поражением регионарных лимфоузлов; Острая задержка мочи.

Сопутствующий: Ишемическая болезнь сердца: стенокардия напряжения II-го функционального класса; Пароксизмальная мерцательная аритмия, состояние после проведённой антикоагуляционной терапии (варфарин, последняя доза – 36 часов до поступления), осложнённая гематурией 48 часов назад; Сахарный диабет 2-го типа, компенсация; Язвенная болезнь желудка и двенадцатиперстной кишки, ремиссия; Варикозная болезнь вен нижних конечностей; Гипотиреоидный зоб, состояние после тотальной тиреоидэктомии, лекарственный эутиреоз.

Все вышесказанное означает: рак простаты дал метастазы, несмотря на удаление яичек, проведённую тяжелую терапию. Просто когда он впервые пришёл к врачу, он был уже неоперабелен. Какая операция, если ПСА при первом обращении – выше ста? Выше ста – это прибор зашкаливает, такие значения не уточняют, нет нужды. Норма ПСА – до 4. Больше – тревога, УЗИ, биопсия. Когда он пришёл впервые к врачу, тот вынужденно развел руками и сделал ему в боку дырочку, проведя в почку трубочку – нефростому. И повесил мешок с другого конца, без перспективы когда-нибудь вынуть этот мешок. Потому что мочеточник был перекрыт массой лимфоузлов, где сидели презлые метастазы.

У человека – мерцалка. То есть сердце периодически начинает шалить. Предсердия, вместо того чтобы сокращаться, асинхронно трепещут. Ну и что, зачем человеку в такой ситуации разжижать кровь? Да ещё и варфарином, от которого он закровил в нефростомический мешок? Просто у человеческого сердца есть ушки. Смешно, правда? Ушки у сердца. Не любят их кардиологи, предпочли бы, наверное, обходиться без них, потому что в них, при мерцалке, образуются тромбы. Которые потом летят в лёгочные артерии, застревают где-то там и вызывают тромбоэмболию лёгочных артерий. А вот это уже смерть. И мат-перемат дежурного реаниматолога, когда он слышит выражение «ТЭЛА поступает!»... Помолчим уж о том, что эти самые тромбы легко так вызывают инсульты и инфаркты.

Остальную часть его диагноза можно пропустить. Сейчас важно ему катетером выпустить мочу...

Катетер не проходит. Я малость злюсь, надеваю катетер на металлический проводник. Не проходит. Я понимаю, что надо готовить троакарную цистостомию, операцию, при которой в мочевой пузырь вставляют трубку. Но я беру цистоскоп и пытаюсь провести хотя бы мочеточниковый, самый тонкий, катетер. Цистоскоп упирается в непреодолимое препятствие. Я глазом вижу, что мочеиспускательный канал заканчивается слепо, некуда ткнуться. Рак превратил простату в камень и не пропускает ничего... Гидроудар идет обратно, то есть не проникает даже вода... Ладно, где наша не пропадала, готовлю троакарную цистостомию. Новокаином обезболивается зона, где должен пройти троакар (это такая металлическая полая трубочка с заострённым концом), делаем маленький разрез, вводим троакар, попадаем в мочевой пузырь... О чем свидетельствует появление струи мочи из троакара. Быстро пальцем закрываем троакар, берем пластиковую трубочку и вставляем её в мочевой пузырь через троакар. Толкаем поглубже трубочку, вынимаем троакар, фиксируем трубочку к коже. Вот и всё... А в центрах, по типу наших, делается еще рентген и УЗИ-контроль. Делаю. Всё нормально.

До трёх часов ночи наблюдаю больного в отделении. Не кровит.

В 6:30 утра – телефонный звонок:

– Доктор, срочно! Больному плохо!

– Бегу.

Ноги в кеды, взгляд на часы, чувство сожаления по поводу потерянного часа сна, бег.

Больной сидит... В цистостомическом мешке – кровь. Чистая кровь, с умеренными сгустками... Бледный, в холодном поту, пульс част и сбивается... Давление падает... Не к месту вспоминается рассказ коллеги, где был такой возглас: «Ответственный дежурный – в шоковый зал реанимации!» Но нет у нас шокового зала реанимации, мы – плановое учреждение... Да и звать самого себя к больному как-то глупо.

– Анестезиологов сюда. Дежурного терапевта. Срочно готовьте плазму, совместите четыре единицы крови. Операционную!

– Четыре?

– Да, он литр потерял.

– Тогда одной единицы хватит...

– Он ещё потеряет, ДВС в ходу... – В нефростомическом мешке те же сгустки. ДВС – синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания – это хабах. Это хуже, чем хабах. Это... Впрочем, не будем ругаться, больница этого не любит. Больница – как татами, её уважать надо.

В это время появляются Лаффиуллин и Клирашев. Ну слава богу. Теперь есть страховка.

Реанимация, промывание пузыря, одномоментно работают анесты (анестезиологиреаниматологи): подогревается плазма, струйно вводится эритроцитарная масса...

Консилиум. Экстренный.

– Надо оперировать.

– ДВС в ходу... Он будет кровить, а мы не остановим.

– Откуда он кровит-то? – Это я задаю малость истеричный вопрос, потому что трубка стоит правильно, ведь сразу после цистостомии он не кровил, клянусь бородой моего отца!

– Диланян, это ДВС. Он так кровит не из большого сосуда. Нефростома стоит правильно, – говорит Клирашев как-то тихо, мол, не психуй.

– В общем, я восстанавливаю ОЦК, налаживаю систему промывки, там посмотрим. – Лаффиуллин безуспешно пытается запихнуть-таки катетер.

– Давай. Пока – общий анализ крови, биохимию, коагулограмму, анализ из стом...

– Твою мать! – ругается Лаффиуллин. – Ложный ход сделал!

– Ничего. Вынимай проводник, смотри, хоть в пузырь попал?

– В пузырь, – облегчённо улыбается Лаффиуллин. – Можно систему наладить.

– Езжай домой, Диланян. Нормально всё будет. – Клирашев смотрит на меня, молча берет за плечо и выпроваживает в курилку. – Дай сигаретку.

– Вы же не курите?

– Дай, тебе говорю...

Закуривает.

– Диланян, ты врач. Довольно успешный, надо сказать. Ты печатаешься в Европе, делаешь хорошие операции. Но запомни на всю оставшуюся жизнь: ты будешь их оперировать, а они будут умирать. Ты будешь делать всё правильно, а они будут кровить. Ты назначишь всё по гайдлайну, по протоколам, а кто-то не среагирует на твое лечение. В одном случае из тысячи ты ничего не сможешь сделать. Учись отпускать их.

– Но...

– Диланян! У него заболевания, несовместимые с жизнью. Он протянет максимум месяц. Это терминальный рак. Не трогай его, слышишь? Дай ему умереть.

– Не моими руками. – Тушу сигарету, выхожу.

– Езжай домой...

– Нет.

Вечер того же дня. Реанимация. Гемоглобин падает... Промывная система не работает... Он так же кровит... Дежурный хирург принимает очередной аппендицит, со скучным лицом заказывает операционную...

Я слоняюсь поблизости от реанимации. Пациент ещё в сознании. В очередной раз подхожу к нему:

– Вот видите, Оганес Эдуардович, до чего меня довели простым катетером? – улыбается он. Говорит с трудом, уже началась одышка. Крови мало, транспорт кислорода падает, мозг получает приказ дышать чаще...

Я стою и понимаю, что на моих глазах умирает человек. Умирает с улыбкой, он смирился с этой мыслью... Но ему все равно чертовски хочется жить...