Мадам Гали – 4. Операция «Сусанин» - Юрий Барышев

– Это у вас называется работа?! Куда вы смотрите?! Человеку спокойно по городу пройти нельзя, немедленно к нему начинают приставать какие-то непонятные пьяные личности!

– Кузнецов это, – устало объяснил милиционер. – Вы, гражданин, не волнуйтесь. Посадим его на пятнадцать суток, и вся недолга.

– Мне не интересно знать, Кузнецов это, или Шмуденцов! Мне интересно знать, почему наша милиция так отвратительно работает! Я этого так не оставлю!

– Что же, жалобу на нас писать будете?

– Буду! Вы у меня… Вы!..

– Жалобу, это конечно можно. Это ваше право. А документики ваши разрешите, товарищ?

– Документики?..

Коган вдруг растерялся и пожалел о своей внезапной и никому не нужной вспышке.

– Да, они самые. Порядок, есть порядок. Перед законом все равны, верно? Так что попрошу.

Милиционер козырнул. Дрожащими пальцами Коган долго рылся по карманам, натыкаясь то на пачку папирос, то на спички, то на какие-то бумажки. Наконец протянул милиционеру паспорт.

– Коган Яков Соломонович, – милиционер перевернул несколько страничек документа и взглянул на штамп с пропиской. – Чем вы занимаетесь?

– Я – ученый. Физик.

– Так, так. Работаете, конечно, на том берегу, в Институте?

– Разумеется.

– А что же это вы, товарищ Коган, в рабочее время у нас, на левом берегу делаете? А? Неувязочка какая-то…

– Я. Я гулял!

– Гуляли? Что же, все, конечно, может быть.

Милиционер протянул Якову Соломоновичу его паспорт.

– И я не обязан перед вами отчитываться! – запоздало возмутился профессор.

– Не обязаны, – милиционер козырнул. – Пока.

Поспешно спрятав паспорт, Коган зачем-то кивнул и торопливо зашагал прочь по дамбе, в сторону ГЭС. Оборачиваться не хотелось, но почему-то Яков Соломонович был уверен, что милиционер смотрит ему вслед.

В автобусе Яков Соломонович снова устроился на заднем сиденье и вдруг почувствовал, как будто чья-то холодная рука взяла и не сильно, но весьма чувствительно сжала его сердце. Коган торопливо стал шарить по карманам, ища валидол. Видимо, навалилось все сразу: и беспричинные страхи прошедшей ночи, и приставания алкаша, и неприятный разговор с представителем милиции.

Крохотная таблетка легла под язык, через минуту, вроде бы, стало немного полегче. Где-то внизу, прямо под колесами автобуса ревела вода, пробиваясь через плотину гидроэлектростанции.

Да, вот тебе и съездил, развеялся. Нечего сказать – успокоился.

Яков Соломонович с тоской сообразил, что теперь прогулки по привычному левобережному маршруту придется отменить. По крайней мере – на очень долгое время. Слишком плохие у него теперь с этим чертовым маршрутом ассоциации. Жаль.

Яков Соломонович покинул автобус и затоптался на остановке, не зная, что предпринять дальше.

На работе уверены, что он приболел. Жена думает, что ушел на работу, поэтому возвращаться домой раньше вечера немыслимо. Жаль, ах, как жаль! Ай, что же это за жизнь такая печальная?

Подумав, профессор Коган вздохнул и все-таки направил свои стопы к ближайшему кафе. Это, конечно, против его правил, но сегодня, пожалуй, можно. Не на облаке живем, в России. Яков Соломонович вздохнул.

В кафе было пусто. Сонная официантка угрюмо посмотрела на неожиданного посетителя, потом сообщила, что горячего пока ничего нет, только закуски. Минутой позже Коган с огорчением узнал, что коньяку сегодня тоже нет, завоз будет через два дня. Пришлось удовлетвориться водкой и копченым нарезиком.

От водки неожиданно стало значительно лучше. Приободрившись, Яков Соломонович заказал еще сто граммов, минеральную воду и салат.

Позже подоспело и горячее: бефстроганов с жареной картошкой. Профессор Коган понял, что успел проголодаться, проведя утро на свежем воздухе. К тому же он промочил ноги и, чтобы не заболеть, он заказал еще немного водки.

Домой Яков Соломонович вернулся около восьми вечера. Утренние страхи давно рассеялись, настроение было даже приподнятое.

Поэтому на возмущенный окрик жены, прямо с порога, Коган только светло улыбнулся.

– Яков! – звонок вернувшегося мужа, очевидно, застал женщину на кухне, и теперь, выйдя в прихожую, она нервно теребила пестрый передник. – Я тебя сразу спрашиваю в последний раз, где ты был, Яков?!

– В институте. Где же мне еще быть? – Коган, путаясь в рукавах, пытался стянуть с себя плащ. Вечером собрался-таки дождь, и плащ был мокрый. – А где Розочка? Где моя любимая, хорошая доченька?

– Да ты выпил, Яков!

– Да, я немножечко, совсем немножечко выпил после работы с товарищами. Сколько тебе повторять, что мужчина имеет право немножечко выпить после работы с товарищами?

– Яков, ты не был на работе.

– С чего ты взяла?! – Якову Соломоновичу казалось, что возмутился он очень натурально, а, главное, справедливо. Сколько можно им помыкать!

– Ты не был на работе, потому, что мне сегодня целый день звонят с твоей работы. Тебя, Яков, сегодня целый день разыскивают. И я буду не я, если не скажу: это потому, что ты им опять понадобился, Яков!

– Кому?

– Только не надо строить из себя Розочку в третьем классе! Ты прекрасно знаешь, кому ты мог срочно понадобиться. Завтра тебе нужно будет ехать в Москву, Яков! Яков, сколько раз я тебя предупреждала, что все эти дела с ними у тебя однажды плохо кончатся?! Яков!

– Оставь меня в покое, – тихим, просящим голосом повторил он и устало побрел в сторону спальни. – Оставь меня… Господи, за что? Когда же, наконец, все это кончится?.. Ведь это же невозможно – так жить…

Свалившись на кровать прямо в одежде и натянув на себя покрывало, Яков Соломонович, прежде, чем заснуть, успел подумать, что скверные утренние предчувствия его, к сожалению, не обманули.

Глава 4

На следующий день Яков Соломонович проснулся с головной болью и мерзейшим привкусом во рту. Мысль о том, что сейчас, прямо сию минуту ему необходимо будет встать, умыться, одеться и поехать в Москву, вызвала у Когана приступ тошноты. Из кухни доносился запах кофе и оладий, жена готовила завтрак. О Господи, завтрак! О еде невозможно было даже думать.

Поднявшись, Яков Соломонович прошел в ванную, открыл воду и с отвращением стал намыливать помазком ввалившиеся щеки. Руки слегка дрожали. Из зеркала на Когана смотрел неопрятный, пожилой человек с мутными глазами. Контрастный душ быстро возвратил Якова Соломоновича в рабочее состояние.

Слава богу, жена не стала устраивать скандала по поводу вчерашнего. Очевидно, понимала и состояние мужа, и то, что сегодня ему предстоит тяжелый день. Она только молча поставила перед ним чашку и тарелку. Все-таки золотая у него жена, что там говорить.

Многие на месте Якова Соломоновича прибегли бы к испытанному средству: лечить подобное подобным, и опрокинули бы за завтраком рюмочку-другую, тем более, что в буфете Коганов всегда хранилась бутылочка коньяка на случай прихода гостей. Но опохмеляться профессор не стал по трем причинам: во-первых, не хотелось дышать алкоголем на людей, с которыми ему предстояло встретиться сегодня днем, во-вторых, Яков Соломонович не без оснований полагал, что принимать по утрам – к скорому алкоголизму, а в-третьих… В третьих, проглотить сейчас хотя бы несколько граммов алкоголя казалось еще более невозможным, чем оценить по достоинству фирменные оладьи жены.

Отодвинув от себя еду, Яков Соломонович встал и направился в прихожую. За все утро они с женой так и не сказали друг другу не слова.

Моросил мелкий, противный дождь, народу на вокзале было не много. Оно и понятно: день будний, час довольно поздний, кому нужно было уехать прямо с утра, давно уехали. Взяв билет, Яков Соломонович вышел на перрон. Когда подошла электричка, устроился в пустом вагоне и стал смотреть в окно.

В сущности, неужели его жизнь так уж неудачна? Похмелье – похмельем, но ведь это неотвязное чувство того, что все идет как-то не так, взялось не только от головной боли и тошноты. Вчера, например, боли не было, но именно это чувство погнало его на прогулку, на левый берег. И третьего дня тоже. Да и вообще…

В вагоне было прохладно, и Коган поплотнее закутался в плащ, поправил шарф. За окном мелькнул квартал новостроек, потом пошел типичный среднерусский пейзаж: чахлые березки, тонкие сосны, провода ЛЭП вдоль рельсов… Вспомнились строчки из песни: «Среднерусская, сердцу близкая, Подмосковная сторона.»

Сиди себе спокойно в вагоне, размышляй о хорошем.

Яша Коган родился в тридцать четвертом, и войну помнил прекрасно. Помнил пожары и бомбежки в голодной и холодной Москве. Помнил, как радовался письмам отца с фронта.

Отец Яши начал войну лейтенантом, хотя и не был кадровым офицером. Просто людей с высшим образованием тогда не хватало, и Соломон Коган, учитель физики, стал артиллеристом. «Вот и пригодилось знание баллистики, а мои-то семиклассники всю жизнь канючат: зачем это нам да зачем, – шутил он незадолго до отправки на фронт. – Так, не скучайте тут без меня, я вам из Берлина привезу чего-нибудь. Обязательно».