На линии огня - Михаил Сидорович Прудников

Каким же образом создалась ситуация, во многом повлиявшая на события этих дней? Проследить, собственно, не трудно.　

В оккупированном Полоцке, в грязном лазарете фашистской тюрьмы, после нескольких дней совершенного беспамятства наконец пришел в себя изможденный, уже немолодой человек, которого по приказу гестапо гитлеровские врачи оделяли повышенным вниманием.　

Едва войдя в сознание, он слабым еще рассудком пытался оценить создавшуюся ситуацию. Прежде всего надо было ответить на вопрос — почему он оказался в тюрьме? Память точно восстановила все, что произошло до вторжения гитлеровцев в город, дальше в ней начинались провалы. С большим трудом и не сразу человек все же припомнил и бомбежку города, и то, что во время этой свистопляски земли и металла он наверняка оказался на улице без документов, вопреки приказам комендатуры. Может быть, поэтому его и держали в лазарете до выяснения личности? Хотя… это было маловероятно. Скорее, у гитлеровцев нашлись другие, более веские причины дожидаться его выздоровления. Тогда какие?..　

Подробности бомбежки восстанавливались с трудом, но вдруг человек вспомнил, что при очередном, довольно близком взрыве погиб находившийся рядом с ним Петр Андреевич Дорохов и что он взял документы погибшего Дорохова с целью сохранить их для архива. Затем, мучительно напрягая мозг, он вспомнил, что документов было два — удостоверение без фотокарточки и партийный билет Дорохова, на котором фотокарточка была до неузнаваемости повреждена осколком.　

Итак, человек заключил, что фашисты держали его как коммуниста, ошибочно приняв его за Дорохова Петра Андреевича, как значилось в документе. Но ведь коммунистов, как правило, оккупанты расстреливали на месте. Значит, было что-то еще, более важное, о чем необходимо вспомнить. Это «что-то» с неимоверным трудом удалось восстановить лишь на вторые сутки. Документ без фотографии на имя Дорохова был выдан не в Полоцке, вспомнил человек. Его Петр Андреевич получал в далеком уральском городе. Коммунист не из местных вполне мог вызвать повышенный интерес немецких властей: с чем пожаловал, какова цель прибытия, не прислан ли, скажем, с особым заданием Центра?　

Других версий человек предположить с достаточными основаниями не мог. В том, что предположение это верно, арестованный убедился на первом же допросе, куда его вызвали, как только врачи поняли, что он способен отдавать себе отчет об окружающем.　

Спрашивал его чисто выбритый, молодой, вовсю старавшийся показаться интеллигентным господин в штатском. Осторожно отвечая на вопросы, человек пытался и сам получить информацию, выяснить истинное положение вещей, что, конечно, сделать было не просто.　

— Дорохов? Петр Андреевич?　

— Он самый. В документе же написано. — Человек сознательно употребил слово «документ» в единственном числе.　

— В каком документе?　

— Да что вы, господин хороший? — Человек решил играть роль простака. — У вас же он, документ.　

— Попрошу отвечать на мои вопросы. — Следователь выказал легкое нетерпение. — Ваши личные соображения меня не интересуют. Отвечайте: в каком документе вы значитесь под этими именем, отчеством и фамилией?　

— То есть как? — словно бы не понял «Дорохов». — Во всех документах я под ними значусь.　

— И в партбилете? — Гестаповец как бы ненароком раскрыл удостоверение Дорохова.　

Допрашиваемый уже выбрал линию поведения, но тут все-таки выждал еще несколько секунд, необходимых на размышление. Как отреагировать на упоминание о партбилете — испуганно, растерянно, смущенно? Притвориться ничего не понимающим? Дело ведь было не только в соответствии этой реакции выработанной им легенде, но и в том, как отнесется к ней следователь. Необходимо прежде всего убедить немца в правдивости поведения, искренности показаний. И человек выбрал спокойствие.　

— И в нем, соответственно, — сказал он тоном обыденным, равнодушным.　

— А где сейчас ваш партбилет?　

— А-а… — протянул человек. — Наверно, где-нибудь дома. Точно не помню. В комоде, что ли… Или еще куда сунул.　

— По уставу советские коммунисты должны носить партийный документ при себе, — блеснул осведомленностью гестаповец.　

— Кажную минуту по уставу жить не станешь. — Арестованный намеренно произнес «кажную», надеясь, что это не ускользнет от пристального внимания следователя, русский язык которого был безупречен.　

— Что вы делали в Полоцке? — Гестаповец изменил характер вопросов.　

Ответ «Дорохова» был заранее тщательно продуман. Главное в нем было как бы мимоходом, обмолвкой указать причиной госпитализации не легкое ранение, полученное при бомбежке, а рецидив болезни от старой раны, который имел место и в действительности. Но… старую рану необходимо было убедительно объяснить следователю, да так, чтобы у него не возникло потребности задавать новые каверзные вопросы.　

— Сестру искал, — тем же спокойным тоном ответил он. — Мы с ней, почитай, как расстались, так и не виделись. Знал только, что она в Белоруссии. А сам я человек бессемейный, вот получил отпуск и отправился на поиски. Да только… хвороба свалила, будь она неладна…　

— Что у вас за болезнь? — вынужден был уточнить следователь.　

— Эх, господин хороший! — сокрушенно вздохнул «Дорохов». — Это не болезнь, это — дурость! По пьяной драке картечи в грудь получил…　

— Коммунист — и пьяная драка? — изумился немец. — Разве такое совместимо? Вы не клевещете на товарищей по партии? Или я неправильно понял?　

— Я ни на кого не клевещу, — насупился «Дорохов». — Речь тут только обо мне. А я… со всячинкой я человек, господин хороший.　

— Вы были плохим коммунистом? — наводил вопросом следователь.　

— Да-к ведь ежели он тебе по свежей гряде сапожищами — да туда, да сюда, как кабан! — «Дорохов» волновался, вспоминая «старое». — Разве ж тут за вилы не возьмешься? А у него ружье картечью заряжено!　

— Вы — крестьянин?　

— Был, — вздохнул «Дорохов». — А после инвалидности в город подался. Там работа полегше.　

— Где же вы партбилет забыли — в деревне или в городе?　

«Будь настороже, подсказал себе человек, — не переиграй».　

— Известно — в городе. Я же его с собой взял. На учет-то становиться надо было.　

— Где вы работали в городе? Кем? — быстро затараторил следователь.　

— В котельной мастерской. Кладовщиком. С моим-то здоровьем не больно отыщешь хорошую работу.　

— Как вы рассчитывали найти свою сестру в Полоцке?　

— Почему обязательно в Полоцке? — возразил «Дорохов». — Я по всей Белоруссии искать хотел. Надо было с Витебска начать, да проспал я Витебск. Сошел вот с поезда в Полоцке… а тут, угораздило же, этот приступ. И оказался я в больнице. Время-то сколько зря потерял…　

Немец встал, походил по комнате, заговорил чуть ли не ласково:　

— Знаете. Дорохов, для нас коммунисты — непримиримые враги. Мы беспощадны к ним. Для коммуниста одни конец — смерть. Если… если он сознательно и добровольно не отречется от своей партии. Вас мы пока что не расстреляем. Но не потому, что надеемся на ваше перерождение. Вовсе нет. Мы не верим ни