На линии огня - Михаил Сидорович Прудников

его неправда вскоре же станет известна слежке, но ничего изобличающего в этом не было, и «Дорохов» включил такой ход в свои план.　

Полицейский нехотя, сквозь зубы объяснил дорогу, и тогда «Дорохов» сделал петлю — вышел из одних ворот рынка и сразу вернулся в другие. Он преследовал две цели: во-первых, поддерживать у врага уверенность в том, что ему есть что скрывать, во-вторых, убедиться, действительно ли за ним ведется слежка.　

Полицейский, видимый «Дорохову» сбоку, стоял навытяжку перед человеком в штатском и о чем-то подробно докладывал ему, кивая головой в направлении, куда только ушел «Дорохов».　

Теперь слежка уже не вызывала сомнений, но по задуманному плану на нее еще рано было обращать внимание. Главное, выдержать заранее выработанный темп, не сбиться…　

В паспортном столе лейтенант немецкой армии долго рассматривал удостоверение «Дорохова» и его справку об освобождении из тюрьмы, потом сказал:　

— Вам надлежит сделать отметку в городской полиции, потом приходите за паспортом.　

Переводил «Дорохову» худой, серолицый переводчик, который, конечно, и понятия не имел, что его старания излишни — «Дорохов» прекрасно знал немецкий язык.　

Кланяясь на прощанье, посетитель поблагодарил лейтенанта и отправился прямиком в полицию. Здесь его ждал сюрприз, который, впрочем, не вызвал в нем большого удивления. Начальником полиции оказался тот самый человек в штатском, что расспрашивал полицейского на базаре.　

— Что вам угодно? — настороженный приходом «Дорохова», спросил Околович. Он не имел никаких инструкций на случай появления этого человека в своем кабинете и сейчас про себя клял немцев, не предусмотревших такой вариант.　

— Мне, господни хороший, — заканючил «Дорохов», —　

паспорт получить надо.　

Околович соображал — должен он содействовать «Дорохову» в обмене паспорта или нет? В противном случае ошибка была чревата серьезным разносом начальства, и он решил выиграть время.　

— Давайте ваше удостоверение. — Околович принял документ, с каждой минутой все больше убеждаясь, что стоящий перед ним человек не так уж прост, хотя внешне, со стороны, в его игре вроде бы нет изъяна.　

Околович понимал, что решение ему мог подсказать только Фибих. Но ждать до завтрашнего утра? А вдруг подозреваемый скроется? И все-таки он рискнул.　

— Приходите завтра. Сегодня я ничего не могу для вас сделать.　

— Как же так, господин хороший? — «изумился» «Дорохов». — А сегодня куда же я? Мне где-то жить надо, где-то работать? На что же я буду питаться?　

— Приходите завтра, — жестко повторил Околович,　ощущая, как им овладевает недовольство собой.　

В планы «Дорохова» не входило мозолить глаза полицейским, злить их напрасно, но, ретировавшись с «недовольным ворчанием» из кабинета начальника паспортного стола, он тут же отправился в находившуюся в этом же здании жандармерию и был пропущен, поскольку только что вышел из полиции и благодаря этому не вызывал подозрения у часовых.　

В жандармерии «Дорохов» прежде всего осмотрелся. Еще в дверях он заметил: у крыльца полиции стоит мотоцикл с коляской, а у дверей жандармерии — три легковых машины, из которых шефу жандармов, вероятнее всего, принадлежал серый «оппель». Водитель «оппеля» спал на переднем сиденье, так что «Дорохова» он не заметил.　

При входе в жандармерию было одно мгновение замешательства — «Дорохову» надо было уверенно и сразу, как не раз бывавшему здесь человеку, направиться к кабинету шефа. Здесь ему относительно повезло — за одной из дверей девушка секретарша сказала кому-то невидимому:　

— Извините, меня ждет господин Вюрц.　

Эту фамилию «Дорохов» слышал еще в тюрьме, и сейчас уверенно направился к двери, за которой слышал голос, и скромно сел на свободный стул в углу приемной.　

В приемной дожидалось своей очереди еще несколько человек. В двоих «Дорохов», несмотря на гражданское платье, угадал немцев. Третий был, несомненно, русским, но держался довольно независимо, с достоинством.　

Вскоре секретарша вернулась в приемную и сразу заметила «Дорохова».　

— Что вам уюдно? — тщательно стараясь скрыть брезгливость от внешнего вида посетителя, спросила　она.　

— Я… это… на прием к господину Вюрцу.　

— Он назначал вам? По какому вопросу?　

— По личному.　

По личным вопросам господин Вюрц не принимает.　

Девушка уже отвернулась от него, считая вопрос исчерпанным. «Дорохов» решил оставаться в своем углу до тех пор, пока его или примут, или выгонят.　

Из кабинета Вюрца вывалился пожилой, примерно одних лет с «Дороховым», жандарм в чине фельдфебеля, и секретарша кивнула следующему посетителю:　

— Прошу.　

Тут же она снова заметила «Дорохова», удивленно подняла брови:　

— Я же объяснила! Господни Вюрц вас не примет.　

— Да куда же мне податься? — запричитал было «Дорохов», краем глаза наблюдая в приоткрытую дверь за пожилым жандармом, только что покинувшим кабинет Вюрца. — Я уже просто не знаю теперь… Тут не принимают, там не принимают… Обещали содействие…　

«Дорохов» говорил, а сам в то же время вспоминал усталый взгляд пожилого жандарма. Кажется, именно такой человек ему и нужен сейчас, кажется, у такого человека можно вызвать хотя бы мгновенную жалость, сочувствие…　

— Я уже объяснила вам! — недовольно повысила голос секретарша, и «Дорохов», не тратя больше слов, быстро поднялся, пошел из приемной.　

В коридоре он толкнулся в дверь, за которой только что скрылся пожилой жандарм, и начал прямо с порога, до неузнаваемости, так, что его едва можно было понять, коверкая немецкие слова:　

— Много извините… Господин… Не знаю, как сказать ваш чин… Обстоятельства… Не дайте погибнуть… Завтра обещают, а я могу умереть сегодня.　

— В чем дело? — Жандарм смотрел на просителя недоуменно и настороженно.　

— Всю жизнь прожил в России… Но мать немка… Оказался в Полоцке… Недоразумение… Был арестован… Разобрались, отпустили… Завтра обещают помочь… Но сегодня… Я умру от холода… Инвалид… Старая болезнь… Плеврит… — «Дорохов» подал жандарму справку.　

Тот машинально взял документ, так же машинально развернул его, и тут произошло неожиданное: жандарм мгновенно поднял взгляд — его глаза выражали острый интерес к посетителю.　

«Он знает обо мне, — понял «Дорохов». — Ну, конечно, они все предупреждены, чтобы случайно не арестовали меня. Что из этого? А ничего! Не станет же он и впрямь арестовывать меня в кабинете! Наверняка получил инструкции…»　

— На улице холод… — продолжал причитать проситель. — Нет крыши… Очень холодно…　

— Я понял вас, — сказал жандарм с интонацией,　тоже неожиданной для «Дорохова». — Я могу дать вам один совет. Вы должны как можно скорее убраться отсюда. Вы поняли меня?　

«Что за этой интонацией? — оценивал «Дорохов». — Вроде бы доля сочувствия. Но откуда у него может быть сочувствие ко мне? Откуда?.. И все-таки, похоже, оно есть. Тогда — осторожно, тогда — не пережать».　

— Я понял вас, — с предельной грустью сказал «Петр Андреевич» и, поворачиваясь, чтобы уйти, в последний момент задержался. — Может быть, хоть что-нибудь теплое?.. Пальто?.. Замерзну…　

Он вдруг подумал, что столь убедительная