«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

Ковбик как монумент твердо и уверенно руководил столом и произносил тосты в честь приезда гостей. Говорил он коротко и точно, но Сидалковскому казалось, что этому первому тосту не будет конца. Тем более что Стратон Стратонович, казалось, все время смотрел на Сидалковского, и это не очень последнему нравилось.

«Хотя бы побыстрее!» — подумал Сидалковский, потому что кресло под ним затвердело и стало выделять пот.

— Первую из фужера. По-нашему, по-финдипошивски! — донеслось до Сидалковского.

Он посмотрел на Мурченко и заметил почему-то только очки и нос, на котором можно было смело вешать любые головные уборы: от шапки до шляпы включительно.

— Я за, кто против, кто воздержался, — сказал Сидалковский. — Но лучше… — Последние слова его утонули в аплодисментах.

— Я понимаю. Все будет в фужере, — скаламбурил Слава и посмотрел на Сидалковского: как тот, мол, среагировал.

Сидалковский отреагировал по-своему: он поднес фужер в рот, наклонил и выпил. Жидкость приятно растеклась по телу, как тепло по батарее отопления.

— Ну как? — спросил Мурченко.

— Есть — значит существовать, — повеселел Сидалковский, накладывая себе в тарелку язык с изюмом. — Ради такого напитка стоит жить!

— Берите грибки! Накладывайте салаты! Закусите лимончиком! — Мурченко предупреждал Сидалковского, как директор базы перед ревизором. — Вы очень скромны.

— Скромность — это хорошо, но, как говорил Чехов, счастье лучше.

— Слово имеет товарищ Василаку — руководитель молдавской делегации, — звеня ножом по фужерам, поднялся высокий и худой человек. Когда он сомкнул рот, то казалось, что у него под длинным и тонким носом не было губ. Это Арий Федорович Нещадым, заместитель Ковбыка.

— Колючий, — проинформировал Мурченко.

— Дорогие товарищи! — с чисто молдавским акцентом начал Василяку.

Головы за столом мигом повернулись в его сторону, как на голос гида в экскурсионном автобусе. Сидалковский инстинктивно сделал то же самое. Молдаванин был средний ростом мужчина и такой красивый брюнет, что Сидалковский невольно позавидовал.

— Ему бы участвовать в конкурсах мужской красоты, а он занимается селекцией, — шепнул Мурченко на ухо Сидалковскому. — Но вы бы победили. У вас рост фигура. Прическа! И… — Мурченко не договорил: Нещадным прожг его таким взглядом, что Слава неожиданно начал парить.

После третьего тоста Арий Федорович Нещадым, шевеля, как конь, прозрачными и тонкими ноздрями, придал слово Михаилу Ховрашкевичу, сидевшему по правую руку от Ковбика. На чистом, по-научно желтоватом, как пергамент, лице Ховрашкевича контрастно выделялись, как галстук-бабочка, густые и рыжие усы. А под сросшимися на переносице черными бровями бегали маленькие живые глаза: настороженные и мнительные. Ховрашкевич встал, осмотрел, оценивая всех присутствующих и, словно кичась собой, поправил картато-претенциозный пиджак, неспешно начал:

— Так чтоб долго не говорить, я скажу коротко… Я начну с того, как мы… «Мы» — это я имею в виду… я бы сказал, моего учителя… Вернее, нашего наставника, — он вернулся к Ковбику, — нашего, так сказать, директора, незаменимого руководителя «Финдипоша» Стратона Стратон бы сказал, начинается с изучения… детального изучения исходного материала… В данном случае таким материалом были… это вы уже знаете… североамериканская ондатра и… наш любимый… образно говоря, герой детских стишков и народных сказок — мудрый еж… Путем отбора этих, я назвал бы, живых организмов… с видами пока был создан… условная: ше-пе-он. То есть, шапковидная ондатра с натуральным серебристо-колючим мехом… Чтобы не отнимать у вас много времени, я не буду многословным…

Переводчикам стало неожиданно тяжело. Они даже упрели и, поняв, что на протяжении этой речи одним платком, даже если бы она была величиной с простыню, не обойтись, схватились за накрахмаленные салфетки. Ховрашкевич еще долго говорил об искусственном отборе, помесь помесей, употребляя мудрые слова вроде: «дивергенция», «гетерозис», «гомогенный и гетерогенный методы». Но наиболее подробно все-таки остановился на впитывающем методе скрещивания самок улучшаемой породы. Кто-то сделал ему замечание, но тут же, по всей видимости, пожалел об этом, потому что Ховрашкевич оставив в покое самок, вернулся к своему оппоненту и сказал:

— Так я вам сейчас объясню… Я гетерозис понимаю, как гибридную силу, возникающую при скрещивании разных пород и… я бы сказал…

Сидалковский слушал этого, как он мысленно окрестил его, цицерона «Финдипоша» и все больше убеждался, что вершины своей речи Ховрашкевич сегодня так и не достанется, сколько бы его туда не подсаживали Нещадым и Ковбик. Над Стратоном Стратоновичем, как марево, повисли клубы испарений. Он пик раков и, рискуя своими верхними дыхательными путями, пил холодную минеральную воду, не думая об осложнениях.

— Михаил Танасович, наверное, хватит. Пожалейте переводчиков, — не выдержал Ковбык. — Люди с дороги устали, а у нас вон еще сколько работы, — показал на стол.

— Нет, так я хочу закончить свое мнение…

— Завершите завтра… На работе. — Ковбик решительно вернулся к Нещадиму, — Арий Федорович, что там у нас дальше по программе?

— Вручение подарков и сувениров.

— Вот и дайте слово Карлу Ивановичу. — Ховрашкевич вспыхнул, как сигарета, начиненная прахом:

— Так я вам скажу, монархизм…

— Махровый, — тихо подтвердил Ковбик, а громче добавил: — Да сядьте вы наконец. И пить надо меньше!

— Назревает дискуссия, — прошептал Сидалковский. — Но, кажется, не научный характер…

РАЗДЕЛ IV,

в котором рассказывается о страсти Стратона Стратоновича, его характерных чертах, подвиге юности Ковбика и его хобби

Пока несколько опьяневший молодой и перспективный ученый Финдипоша Михаил Танасович Ховрашкевич что-то доказывает своему директору, мы попробуем тем временем изобразить портрет Ковбика. Роста, как мы уже помним, он был невысокого и почему-то всем без исключения напоминал китайского божка. Ковбик не ходил ни в музее (хотя знал, где они находятся), ни в кино, а тем более в театр оперы и балета. Говорил чаще всего о разных закусках и выпивках, и тот, кто его не знал, мог подумать, что Стратон Стратонович директор кафе или шеф-повар по тресту столовых и ресторанов. Он так вкусно рассказывал о закусках, что не только у него, но и у слушателей неожиданно начинали работать поджелудочные железы.

Беседовал Стратон Стратонович очень образно. Слова были такие сочные, как соленые арбузы зимой. Это были преимущественно неологизмы, которые не всегда найдешь даже в произведениях современных писателей, не говоря уже о словарях. Впоследствии, в процессе развертывания действия романа, мы сможем познакомиться с его лексиконом поподробнее, а теперь приведем хотя бы два-три слова. Скажем, на букву "м". Здесь он создал такие слова, как "мармыза", "мордоворот", "мармыгало". Часто встречались неологизмы и на другие буквы алфавита. Например, на «в» — «отшабашили». Но больше всего Стратон Стратонович употреблял слов на «б». Особенно ему нравилось одно слово: «бухгалтер» — с твердым ударением на последнем слоге. Он произносил его с какой-то особой любовью, называя