Мисс Исландия - Аудур Ава Олафсдоттир

на исландском, роман Томаса Манна, «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда, сборники Рембо, Верлена и Уолта Уитмена. Обращаю внимание, что также представлены женщины: Вирджиния Вулф, Эмили Дикинсон и Сельма Лагерлёф.

— Это моя гомосексуальная полка, — доносится с кровати голос Йона Джона.

Он садится, тянется за книгой и листает, пока не находит нужные строчки.

Если я умру,

Не закрывайте дверь балкона[15].

— Это мой любимый поэт, Федерико Гарсиа Лорка.

Он протягивает мне книгу. На первой странице надпись чернильной ручкой: To Johnny boy.

— От друга.

Признаюсь ему, что хочу выучить английский. И для этого читаю со словарем толстую книгу ирландского писателя, но это трудно и медленно.

— Я спрошу у друга, не сможет ли он с тобой позаниматься. И тебе не придется с ним спать, это уже делаю я.

Задумывается.

— Не будь он офицером, его бы уже давно выгнали.

На полке выделяется одна книга исландского автора — «Черные перья» Давида Стефанссона[16].

Трогаю книгу.

— Мама год меня не крестила, ждала, не выплывет ли тело. А пока ждала, читала своих любимых поэтов. Никак не могла решить, назвать меня Давидом Стефанссоном или Эйнаром Бенедиктссоном, выбирала между «Черными перьями» и «Сиянием моря».

В конце концов она сочла, что у Эйнара море слишком штормит и прибой слишком громкий. И слишком много Бога в прибое, как она говорила. Судьба моя была бесповоротно решена в пользу поэта утренней зари, воспевшего ночь, хранящую наслаждение, и меня нарекли в честь стихотворца Исландии и никому не известного солдата, исчезнувшего в серых волнах океана.

Давид Йон Джон Стефанссон Джонссон.

Священник сказал, что имя слишком длинное, и предложил убрать Стефанссон.

А то еще подумают, что мальчик — мой незаконнорожденный сын, наверняка добавил преподобный Стефан. Лукаво.

Она хотела, чтобы у меня и за границей были возможности, чтобы я был и Йоном, и Джоном.

Переехав за границу, ты будешь просто Д. Й. Джонссон, говорила она мне.

Некоторое время он молчит.

— Мама всегда знала, что я другой.

Д. Й. Джонссон встает и неуверенной походкой идет к платяному шкафу, открывает его и, достав черное оперение, набрасывает на плечи, как шаль. Он похож на орла, который готовится взлететь с края отвесной скалы.

— У мамы в гостиной висела фотография Давида с черными перьями. Она вырезала ее из газеты и вставила в рамку. Я набрал перьев ворона и сшил себе накидку.

— Пойдем. Приглашаю тебя на кофе с оладьями.

Он снова засовывает оперение в шкаф и надевает пиджак.

— Я, однако, не летаю как ты, Гекла.

Гомосексуалисты и экзистенциалисты

На скамейке у южной стены Рыболовного банка сидят два уличных пьяницы и хлебают денатурат из картонных коробок. Мы занимаем столик возле окна и заказываем кофе, оладий Йон Джон не хочет. За столиком в глубине зала сидят несколько поэтов и курят трубки. Один из них говорит, подняв руку, как дирижер, остальные слушают и кивают. Я замечаю, что самый молодой из поэтов не принимает участия в дискуссии, а смотрит на меня.

— Думаю, они обсуждают рифмы или экзистенциалистов, — говорит Йон Джон.

Прохожих на улице немного, но мой взгляд останавливается на пожилом мужчине в шляпе и темном пальто, он выходит из банка с кейсом в руках и быстрыми шагами идет по улице.

— Тоже гомосексуалист, — поясняет Йон Джон, кивнув в его сторону. — Работает в банке. Интересуется только юношами и сейчас встречается с одним моим знакомым парнем.

Он отпивает кофе и подпирает щеку рукой.

— Большинство из тех, кто посещает мальчиков, женатые отцы семейства, а гомосексуалисты только по выходным. Браком они прикрывают свою аномалию. Их жены в курсе. Они знают своих мужей. А еще много приезжих, оставивших дома девушек и детей.

Он опустил взгляд и закрыл лицо руками.

— Я не хочу стать одним из них и вести тайную жизнь. Мне хочется просто любить мальчика, такого как я. Выводить его на улицу. Этого никогда не будет, Гекла.

— Ты с кем-то уже знакомился?

— Вскоре после переезда я первый раз был с мужчиной. Он хотел знать, есть ли у меня в этом опыт, и я соврал, что есть. Думал, что иначе он откажется. Он был лишь немного старше, но уже встречался с солдатами. Был в восторге от формы.

Первый раз бывает только однажды

— Ты был первым, — говорю я.

Он улыбается.

— Знаю.

Он жил в деревне с матерью, и до меня доходили разные истории о нем. Что умеет шить на машинке, сшил матери кухонные занавески и повесил их, пока она была на работе. Что сшил ей платье на Рождество. Когда мы впервые встретились, он был самым невысоким из парней, а я самой высокой из девушек. В переходном возрасте я перестала расти, а он, напротив, вырос. На нем была куртка до пояса, похожая на ту, в которую был одет Джеймс Дин в фильме «Бунтарь без причины»[17].

Ходили слухи, что он сшил ее из обрезков необработанных шкур, их ему отдали на бойне, что ему удалось превратить овечьи шкуры в бычью кожу.

Как и другие подростки, осенью мы работали на скотобойне, там и пересекались наши пути, среди ободранных ягнячьих тушек, висевших на крюках в потолке над вымытым хлоркой каменным полом. Меня сначала поставили перемешивать кровь, прежде чем ее разливали по канистрам, а потом взвешивать сердца, почки и печени; его направили в холодильное помещение раскладывать суповое мясо в белых марлевых упаковках. Однажды я зашла за ним в белое ледяное облако, и мы вместе ели в обеденный перерыв, сидя на улице, прислонившись к стене скотобойни, в лучах прозрачного и холодного осеннего солнца. За нами тянулся холодный запах крови. Он отличался от других парней и не пытался меня поцеловать. Тогда я и решила, что он будет первым. Людей у нас живет мало, и выбор у меня был невелик.

Когда подошло время, я достала бутылку коньяка из севшего на мель корабля, она стояла нетронутой у нас в шкафу, сколько я себя помнила.

— Ее никто не хватится, — объяснила я.

Нам нужно было найти подходящее место, и некоторое время мы бродили в поисках лужайки, поросшей дикой геранью, или некошеной ложбины, где аир достает до пупка. Самое важное было спрятаться от моего любопытного брата, он младше меня на два года, ходил за нами попятам, собирался поступать с сельскохозяйственное училище, чтобы потом взять в свои руки хозяйство, двести восемьдесят овец и семнадцать коров, из них четырнадцать рыжих