Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

Бережно поддерживая женщину за локоть, Вахтанг Беридзе с увлечением рассказывал:

– Знаешь, в госпитале была такая тощища, что я от безделья, кажется, опять влюбился. Но опять не везет – она не знала, что я встречусь ей в жизни, и уже успела выйти замуж. И муж у нее – такой сопливый мальчишка. Сержант-механик с аэродрома. Я перед ним как «витязь в тигровой шкуре»…

– Вахтанг! – смеялась Ирина. – Ты влюбляешься во всех. Ради бога, не влюбись в меня.

– В тебя я тоже был влюблен, но – тайно. Ты об этом, Иринушка, даже не догадывалась… И вот, знаешь, – продолжал Беридзе, – от скуки я снова накинулся на английский язык. Все время штудировал одну книжку. Поверишь – даже без словаря…

Они уже подходили к дому, и он заговорил поспешно:

– Эта книга о парусном искусстве… Когда-то, очень и очень давно, человек впервые укрепил над своим челноком камышовую подстилку, а может быть, шкуру убитого им зверя. Челн двинулся быстрее, и дикарь, наверное, закричал от радости. Вот так-то, Иринушка, родилось в этом мире парусное ремесло. Вечная борьба со стихией рождала сильных и смелых людей. Очень много их погибало, но на смену им шли другие – такие же отчаянные и злые. В море всегда человеку было лучше, нежели на берегу. И вот наступил век паруса – золотой век паруса. Ты представляешь, Иринушка, кусок грубой заштопанной материи – и вот эта тряпка двигает корабли, торговлю, цивилизацию…

– Ты романтик, – остановила его Рябинина. – Пойдем домой, мне стало холодно…

Звонок приглушенно прозвучал в глубине квартиры. И вот хлопнула дальняя дверь – едва слышно, другая – ближняя – громче, раздался топот бегущих ног и наконец звонкий юношеский голос спросил:

– Кто?

– Это я, Сережка, открывай! Мы с Вахтангом…

Сын обнял ее на пороге. Но, заглянув через плечо офицера на лестницу, разочарованно протянул:

– А где же отец?

– А что, разве его еще нет? Я думала, он уже дома.

– И не приходил.

– Странно. – Ирина Павловна слегка нахмурилась. – Его куда-то вызвали с совещания и… Ну-ка, дай мне на тебя опереться, – она стала стаскивать боты. – И он больше не вернулся. Наверное, сейчас придет.

Сергей подхватил сверток, и они прошли в полутемную столовую.

– А ну! Дай я на тебя посмотрю… Боже мой, как ты растешь, Сережка! А это что за новость? Никак усы?

Мать засмеялась, а сын смущенно провел рукой по верхней губе, покрытой золотистым пухом. Он стоял перед ней в грубой матросской голландке навыпуск, в вырезе которой виднелась не по годам сильная грудь спортсмена. Засученные по локоть рукава обнажали руки широкой кости, обещавшие быть такими же крепкими, как у отца.

– Ведь я скоро паспорт получу, – сказал Сережка и, потрогав сверток, деловито осведомился: – Книги?

– Да. Хочешь – посмотри…

Вахтанг, взяв книгу, уединился в угол, рассматривая эту книгу почти с благоговением. Сережка же – наоборот – кое-как перелистал книжку и тут же отшвырнул ее. Он уважал и любил свою мать, но к профессии ее относился почти с равнодушием; море в его воображении всегда оставалось просто морем, где люди совершают чудеса мужества и выносливости, но он еще не понимал, что море может быть и поприщем для науки.

– Кто-нибудь ко мне приходил?

– Нет.

– Ну, а чем ты занимаешься?

– А вот пойдем – покажу…

В комнате сына топилась печка и было душно от сизого чада. На пылающих углях стояла жестяная банка: в ней что-то плавилось. Проход от кровати до письменного стола загромождали большие тяжелые весла.

У сына была своя шлюпка, построенная отцом еще до войны, – с ней он возился все свободное время.

Вот и сейчас просверлил в вальках весел глубокие отверстия, собираясь заливать их расплавленным свинцом.

Обкладывая банку со всех сторон углями, Сережка солидно объяснял:

– Это для того, чтобы легче было грести. Вес человеческих рук, положенных на валек, равен приблизительно четырем килограммам. А мои лопасти очень тяжелые, надо уравновесить. – Он взял стамеску и молоток. – Ты посиди пока, а я сейчас лунки изнутри расширю, чтобы свинец не выпал, когда остынет.

– Ладно, Сережка!

Юноша ловко орудовал стамеской, вылущивая со дна просверленных отверстий курчавую стружку. При каждом ударе молотка на его лбу прыгал жесткий чуб русых волос, и лицо становилось сосредоточенным, напряженным.

Разглядывая сына, Ирина Павловна думала:

«Вылитый отец: лоб, глаза и даже губы те же – тонкие, твердые… Видно, будет такой же упрямый и сильный…»

Сережка залил свинцом отверстия в веслах, и дерево теперь шипело и потрескивало, обжигаемое изнутри расплавленным металлом.

Стараясь не хромать, Вахтанг тем временем сходил в прихожую, достал из карманов кухлянки два матово-оранжевых апельсина:

– Это вот тебе, Иринушка, а это вот тебе, Сережка. Как видите, я вас не забываю.

– А тебя, как видно, не забывают в родном ауле?

– Да, опять прислали посылку и письмо. Вах, какое письмо, какое письмо! – повторил Вахтанг, покачивая кудлатой головой, в которой едва-едва проглядывали первые седины.

Отдирая кожуру апельсина, Ирина Павловна улыбнулась.

– После этого письма, – сказала она, – ты, наверное, и выписался из госпиталя раньше срока. Я ведь знаю, что тебе могут писать твои старики, которые даже фотографируются с кинжалами наголо.

Вахтанг подал Сергею осколок от авиабомбы с острыми зазубренными краями:

– Ну, а вот это подарок только тебе. Обнаружен хирургами в моем бренном теле. Храни. Помни мою доброту.

Старший лейтенант сел на стул, вытянув больную ногу. Ирина Павловна направилась в столовую, и он совсем по-домашнему крикнул ей вслед:

– Если можно, то – чаю!..

За столом, как-то сразу посерьезнев, Вахтанг сказал:

– Плохая весть, Иринушка.

– Что такое?

– Твой «Меридиан» вмерз в ледяной припай у Хайпудырского берега.

Ирина Павловна вздохнула.

– Кому еще налить чаю?.. Ведь я, Вахтанг, уже знаю об этом.

– Мама, неужели ты отложишь экспедицию до весны?

– Буду искать другое судно.

– Вах! – произнес Вахтанг свое обычное восклицание, которым он привык выражать радость, удивление и негодование. – Я знаю, что найти судно для дальних плаваний сейчас почти невозможно. Все суда, какие только можно использовать, нашли себе в войну применение. Ведь не позволят же тебе отрывать их от работы, которая нужна фронту!

– И это я тоже учитываю.

– Мама, пусть институт сам найдет судно.

– А институт ищет судно через меня. Я уполномочена на это. Притом мне кажется, что начальник экспедиции должен делать все сам, начиная от поисков судна и кончая составлением экспедиционных отчетов… Ну ладно! Хватит об этом.

В глазах Вахтанга блеснул озорной огонек. Он резко выпрямился на стуле – он все делал резко и быстро, словно торопился куда-то, – и серьезно взглянул на женщину черными, немного выпуклыми глазами.

– Вспомни о парусе, – сказал он. – Я недаром пришел к тебе…

– Что ты этим хочешь сказать?

– А вот ты слушай. В последнем походе (это было вчера на рассвете) на мой «охотник» навалились сразу три «юнкерса». Что тут было – не рассказать!.. Короче говоря, один с дымом ушел, наверное, так и не дотянул до аэродрома, а другие наш мотор попортили. Пришлось зайти для ремонта в первую попавшуюся бухту, что мы, конечно, и сделали. И в этой бухте… Ира, налей-ка мне чаю!

– Ну, что в этой бухте?

За дверью раздался настойчивый звонок.

– Отец! – вскрикнул Сережка и, обрадованный, кинулся в прихожую, но вернулся обратно не с отцом, а с молодым широкоскулым парнем, от которого исходил крепкий дух ворвани.

– Ты кто такой? – спросил Вахтанг.

– Я? – И парень ткнул себя в грудь пальцем. – Мордвинов я, меня Яшкой зовут… Я салогрей с «Аскольда»…

– Что-нибудь разве случилось? – насторожилась Ирина.

– Не знаю, – ответил Мордвинов. – Прохор Николаевич меня попросил к вам зайти. Сказать, что он сегодня домой не придет. Просил прислать ему полотенец чистых да шлепанцы.

– Хорошо, – кивнула Ирина. – Передайте ему, что я сама зайду сегодня на траулер и занесу все, что он просит… Вы, может быть, выпьете с улицы горячего чаю?

– Нет, – хмуро ответил Мордвинов. – Я не пью горячего чаю, я пью только холодный.

– Может, тогда возьмете пирожок на дорогу. Пирожки очень хорошие.

– Спасибо, – поблагодарил Мордвинов, – но я не ем хороших пирожков. Я ем только плохие…

– Иди, иди, братец, – сказал Вахтанг. – Не хами здесь!

– Разве же я хамлю? – удивился салогрей и спокойно пошел к выходу…

«Какие странные матросы бывают у моего Прохора», – думала Ирина, провожая Мордвинова до дверей. Она вернулась за стол и обратилась к Вахтангу:

– Ну продолжай. Так что же было в этой бухте?

– В этой бухте, – засмеялся старший лейтенант, – стояла шхуна. Но какая шхуна!.. Обожди, Ирина, не перебивай меня, история еще только начинается. Эта шхуна стояла на отмели, подпертая с бортов валунами. Я так и ахнул, когда увидел ее! По легким обводам, высокой корме и другим приметам, которые невозможно передать, а можно только почувствовать, я сразу понял, что это настоящий «пенитель». Пока матросы чинили мотор, я излазил шхуну вдоль и поперек и пришел к неутешительному выводу, что на свете еще есть много дураков, которые раньше времени забыли о парусе. В довершение всего я покажу вам вот это…