Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

– Смотрю я на них, смотрю…

– Куда, командир? – не понял мичман Назаров.

– Да на горы эти. Нет, думаю, не похожи они на Кавказские. И еще думаю иногда, мичман: увижу ли я когда-нибудь свои горы?

– А ты не думай, командир. Плюнь, – посоветовал Назаров. – Я тоже газеты читаю. Не меньше твоего, командир. Любой дурак понимает, что Гитлеру скоро – амба!

Боцман Чугунов поддержал разговор из своей круглой турели, откуда торчали его голова в шлеме и два острых рыльца пулеметов:

– Он – гад живучий! Сколько еще народу перегробить надобно, пока мы его из подвала вытащим! Я вот, товарищ командир, море очень люблю. А иногда солдату завидую. Ведь он, двуногий, до самого Берлина дойдет. Да еще, стервец, портянки свои в Одере постирает. Как раз на том бережку, на котором Геббельс любил мечтать в лунные ночи!..

– Ну ладно, – приказал Вахтанг, – теперь разговоры отставить. Смотреть внимательнее!..

Катер, держась теневого берега, медленно продвигался в глубину норвежского фиорда. Команда стояла возле орудий, готовая мгновенно отразить любое нападение с берега. Тихо разговаривали люди, тихо стучал выхлоп мотора, предусмотрительно опущенный в воду; совсем тихо, ударяясь о борт «охотника», звенели рассыпчатые гребешки волн. И в этой настороженной тишине, казалось, было слышно, как гулко стучат матросские сердца…

В бухте Святой Магдалины старший лейтенант разглядел песчаную отмель и подвел к ней свой катер. «Охотник» мягко ткнулся форштевнем в песок. От самой отмели начинался подъем в гору. Постепенно расширяясь, он заканчивался пологой равниной, блестевшей при лунном свете плоскими обломками горного кварца.

– Наверное, – подумал вслух мичман, – они придут отсюда. Самое удобное место…

Прислушавшись к тишине, прерываемой плеском воды, Вахтанг тихо свистнул, как свистят болотные птицы, – тонко и печально. Он уже не раз снимал с вражеского берега разведчиков и знал, что на этот свист из тьмы выйдет человек… потом другой… третий… и молчаливой цепочкой разведчики спустятся на катер.

Но сейчас этого не случилось. Тогда старший лейтенант свистнул еще раз – уже громче.

И снова – никого…

– Еще не пришли, – шепотом сказал Назаров. – Наверное, задержались.

– Ждать надо, – так же шепотом отозвался из пулеметной турели боцман.

И стали ждать. Волк теперь выл где-то совсем рядом, за ближней сопкой, и от этого надсадного голодного воя всем было как-то не по себе. Старший лейтенант, разминая больную ногу, нервно ходил по мостику и часто смотрел в небо. Приближался хмурый предрассветный час, и звезды, уже готовые померкнуть, едва сверкали.

Волнение ожидания передалось и в нижние отсеки; мотористы, откидывая люк, спрашивали:

– Нету еще? Вот штука… Неужто погибли ребята?..

– Пора бы нам уже и удочки сматывать, – осторожно подсказал Назаров. – Дальше оставаться никак нельзя.

Вахтанг взглянул на часы:

– Да, надо уходить. Ярцева я знаю – он вояка опытный, и коли не пришел вовремя, значит… Значит – ждем полчаса. Еще полчаса, и потом заводим моторы!..

И вдруг боцман Чугунов сорвал с головы шлем, высунулся по пояс из турели, настороженно прислушиваясь.

– Кажется, идут, – сказал он.

Теперь уже все слышали далекую пулеметную очередь. Кто-то стрелял, не жалея патронов, и пулемет захлебывался, точно задыхающийся от бега человек. Потом до слуха отчетливо донесся глухой раскат гранатного взрыва.

– Это они! – радостно вздохнул мичман. – Выходит, что прорываются…

Стрельба разрасталась. Ветер, кружась в горах, разносил по лабиринту ущелий гулкое обвальное эхо. Бой стремительным клубком подкатывался к бухте Святой Магдалины.

– Завести моторы! – приказал Вахтанг в машинный отсек и, вцепившись в поручни мостика, всем телом вытянулся по направлению выстрелов.

Там, в сопках, разведчики вели бой, а он ничем не мог им помочь. Оставалось одно: ждать, пока они сами не прорвутся к нему.

И они – прорвались!

Сначала на берегу показался один человек. Он бежал к воде, припадая на раненую ногу, опираясь на ствол ручного пулемета. Матросы втащили его на палубу вместе с рюкзаком и оружием, и он, яростно отплевывая соленую воду, сообщил:

– Сейчас придут… Один остался там… для прикрытия… Ну, влипли! Перед самым концом нарвались на егерей… Думали, просочимся… Черта с два!..

И, лязгнув зубами, он почти жалобно простонал:

– Хо-а-дно…

Его отнесли в кубрик, а следом за ним, спотыкаясь о подводные камни и неся на вытянутых руках оружие и раненых, подходили к «охотнику» остальные. Их посиневшие, распухшие от мороза руки цеплялись за борт катера, и разведчики тяжело переваливались на палубу, оставляя на чистых досках следы грязи и крови.

Их было тринадцать. Один, четырнадцатый, остался в сопках и продолжал вести неравный бой.

Разведчики в нетерпении топтались на корме катера, прислушиваясь к эху, которое доносило грохот взрывов и затяжное пулеметное клюканье.

На палубе слышались возбужденные голоса:

– Короткими бьет, патроны жалеет…

– Я ему, братцы, успел два диска свои отдать…

– Прорвется, он парень бывалый…

– Это как сказать, пуля не разбирает…

– Ага, длинную выпустил…

– Видать, прижали его, сволочи…

– Ничего, он тоже не в дровах найденный: прорвется!..

– Эх, черт возьми, я пойду к нему…

– Стой, дурак: ему и без тебя тошно…

Все ждали.

Стрельба медленно, но упрямо приближалась к бухте. Четырнадцатый задержал егерей на подступах к фиорду и, навязав им неравный бой, теперь пробивал себе дорогу к морю!..

И вдруг наступила тишина. Сначала никто не хотел ей верить. Казалось, огласись скалы прежним громом боя, и все разом вздохнули бы, облегченно и радостно. Но над фиордом стояла тишина – настороженная, давящая, заунывная.

– Всё! Погиб, – сказал мичман.

Тогда один разведчик подскочил к борту и, бешено дернув затвор автомата, высадил вверх целый диск трассирующих пуль – огненной лентой вытянулась трасса вдоль серебристой долины.

– Костя-а-а! – закричал он. – Никоно-о-ов!..

Скалы молчали. Только сонно шумели ручьи, волны с тихим шорохом перебирали на отмели гальку да шумели на ветру голые сучья кочкарника…

К Вахтангу, чуть пошатываясь, подошел разведчик в сером ватнике, с покоробленными от сырости полевыми погонами офицера. Это был командир группы – лейтенант Ярцев.

Потрогав забинтованную голову, покрытую ржавыми пятнами крови, он глухо сказал:

– Можно отходить… Сержант Никонов прикрыл отход!..

«Я не смертник!..»

В такие моменты лучше всего думать о постороннем.

Но послушай-ка, приятель: что ты можешь назвать посторонним? Ведь эта жухлая травинка, что качается у тебя перед глазами, – разве она еще не принадлежит тебе? А эти горы, с которых несутся бешеные мутные ручьи, – ты еще вчера пил из них ледяную воду. А там, за тобою, совсем рядом, шумит твое море, – ты столько раз пропадал в его просторах и снова возвращался обратно…

Было тихо и грустно.

– Эй, немец! – вдруг крикнул Никонов со злостью. – Ну, иди сюда… где ты застрял там?..

В ответ несколько длинных очередей, скрещиваясь над его головою, прошлись и разошлись, треща и присвистывая. Послышался лай собак. «Собаки, – подумал сержант, – это, пожалуй, хуже…»

Порыв ветра качнул перед ним одинокий стебель травы, Никонов осторожно протянул руку, сорвал и куснул горький стебелек. Ему почему-то захотелось делать сейчас самые простые вещи… Хотелось бы посидеть за добротным столом, выкурить хорошую папиросу, поговорить по телефону или же просто полежать на мягкой постели…

Никонов дожевал травинку до конца и вдруг вспомнил, что там, на Большой земле, в связке его документов осталась одна фотография: Аглая, такая милая и такая юная, сидит в белом платье на ворохе сена и грызет соломинку. Когда это было? Да совсем недавно. Они снимали дачу под Петергофом, он приехал к жене в отпуск, и, кажется, именно тогда они ждали ребенка…

«Семь… девять… одиннадцать… пятнадцать», – он на ощупь пересчитал патроны: негусто. Правда, есть еще одна граната-лимонка страшной разрывной силы, а сбоку на поясе – широкий неразлучный кинжал.

Светало…

Да-а, на этот раз, кажется, ему не выбраться отсюда живым. Когда сержант услышал приглушенный рокот моторов уходящего «охотника» и понял, что теперь товарищи будут живы, он вздохнул. Вздохнул так облегченно и радостно, как хотели вздохнуть те тринадцать, что ждали его.

В этот момент разведчик ощутил всем сердцем величие скупого мужественного слова «долг» и одновременно с этим почувствовал тревожное беспокойство. Раньше ему казалось: лишь бы прикрыть отход, а погибнуть будет легко и не страшно.

Но сейчас, когда он остался один на один – «баш на баш», как говорят матросы, – со своей смертью, ему сделалось не по себе. Это был даже не страх, а лишь неистовое желание жить, которое заставляло его пригибать голову под свистом пуль, плотнее вжиматься в землю.