Морской Чёрт - Феликс Люкнер

Сорок восемь часов проработали мы у насосов. Но не было заметно, чтобы вода шла на убыль. Наоборот, она все прибывала. Все окончательно выбились из сил. Водка доконала нас. Мы были конченные люди.

Капитан пытался, угрозами повлиять на нас: «Если вы бросите работу, я запущу в вас гарпуном!» В эту минуту с кормы раздался крик: «Полундра»[6]! Из-за насосов, мы не могли ничего видеть, но слышали рокот набегающей волны. Она с такой силой обрушилась на палубу, что шесть матросов, работавших у насосов, были подняты на воздух. Двое тотчас полетели за борт, один был прижат к вантам, потерял руку и был снесен в море. Одному размозжило череп, а тело другого с раздробленными костями перекатывалось взад и вперед по палубе. Несчастье не миновало и меня. Волна вклинила меня между сорвавшейся мачтой и маховым колесом насоса. Нога была сдавлена так, что кость переломилась. Выкачивать воду больше было некому. Судно трепало из стороны в сторону. Вода бурлила около меня, но заклиненная нога не позволяла встать. Я рисковал утонуть тут же, на палубе.

При помощи ломов матросы сдвинули упавшую мачту, освободили меня и перенесли в каюту капитана. Разрезав мой сапог и осмотрев ногу, капитан спокойно сказал: «Мы потеряли уже семь человек, больше мы не можем терять. Плотник, смотри теперь в оба». Он старательно обвязал мою ногу концом троса, провел другой его конец в блок, укрепил его в выдвижном ящике буфета и заставил штурмана и плотника осторожно тянуть за конец. Как опытный мастер, капитан наблюдал за процедурой и командовал: «Нажми сильнее! Еще немного... Еще разок... Вот так! Пожалуй, нога вправлена теперь на место». Боль была адская, по, благодаря этому «морскому хирургическому приёму», удалось избежать неправильного сращивания кости. «Теперь все в порядке, ― заключил капитан, ― плотник, выдолби сердцевину дерева, смерь икру и заложи ее в лубки». Два выдолбленных лубка, скрепленных винтами, отлично держали мне ногу. Я мог стоять и двигаться, не испытывая особой боли, так как точка опоры ноги была перенесена кверху.

Между тем, положение судна становилось все безнадежнее. Ничего не оставалось делать другого, как сесть в шлюпки. Одна шлюпка пошла со штурманом, другая с капитаном. Каждая шлюпка сбрасывалась за борт на длинных тросах, при чем в море выливали в это время масло, чтобы утишить волнение. Матросы обвязывались концом, прыгали в воду и доплывали до шлюпки. Следующие, держась за тот же конец, плыли им вслед. Когда все пересели в шлюпки, мы отвалили от судна и только табанили[7] вёслами, чтобы удержаться против волны. О том, чтобы грести вперед, ― нельзя было и думать. Приходилось табанить веслами день и ночь, пока продолжался шторм, так как иначе шлюпку перевернуло бы.

Несмотря на свою сломанную ногу, я не имел права рассчитывать на какое-нибудь снисхождение.

Из провианта у нас было только немного сухарей, подмоченных соленой водой, и незначительный запас пресной воды. Острый холод и ряд бессонных ночей до того изнурили нас, что все с облегчением думали о смерти. Четыре дня нам пришлось переносить эти страдания. Наконец, на четвертый день, показался пароход. Возникли радостные надежды. К веслу привязали пару штанов, чтобы нас, легче могли заметить. С напряжённым ожиданием стали мы смотреть на пароход. Видит он нас или нет? Мы уже готовы были вообразить, что он изменяет курс в нашу сторону, но после долгого ожидания наступило горькое разочарование. Пароход все более скрывался из виду.

Капитан, опытный моряк, старался придать нам бодрость: «Не отказывайтесь так легко от жизни. Смотрите на меня ― старого волка! Держитесь, ребята и не впадайте в уныние». Он удерживал нас нас от питья соленой воды, так как это только ускорило бы нашу гибель. Мы испытывали такую жажду, что сосали пальцы, лишь бы вызвать отделение слюны.

К счастью, ветер несколько утих. Часть людей получила возможность спать, хотя бы сидя. Недостаток в воде и все пережитые лишения настолько нас изнурили, что мы едва могли ворочать веслами. Мы знали, что, если помощь не придет в скором времени, мы все погибнем. Зарождалась мысль кинуть жребий, кого первым принести в жертву, чтобы утолить жажду его кровью. Каждый мысленно обдумывал эту идею, но никто не решался ее громко высказать. Удерживал страх, что жребий может пасть именно на самого тебя. Вплоть до вечера капитану удавалось влиять на нас словами убеждения. Но, наконец, нам стало невмоготу, и мы решили выпить сразу весь остаток пресной воды. Будь, что будет, нам было все равно!

На следующее утро показался опять пароход. Мы, насколько было сил, стали подавать сигналы. Наконец, пароход повернул на нас.

Крик радости вырвался из наших уст. Мы спасены! Но в ту же минуту нас покинул последний проблеск энергии. В полном отупении выжидали мы дальнейшего хода вещей. Пароход спустил штормтрапы, ожидая, что мы взлезем к нему на борт. Но это было выше наших сил. Мы не могли даже подняться на ноги и предоставили себя всецело нашим спасителям ― пусть они делают с нами, что хотят. Пароходу пришлось пустить в ход стрелы и поднимать нас на стропах, как мёртвый груз. Но и это нас не разбудило. Никто не помнил, как он попал на палубу парохода. Мы спали шестнадцать часов подряд, не отдавая себе отчета, где мы находились.

Когда разбинтовали мою ногу, она была вся чёрная. Начиналась, по-видимому, гангрена, но от меня это постарались скрыть.

По прибытии в Нью-Йорк, я попал в немецкий госпиталь. Молодой врач осмотрел кость, выступавшую наружу, и сокрушенно покачал головой, решив, что у меня гангрена. Но на следующее утро пришел старый профессор и сказал: «Нет, ничего подобного, это просто закупорка крови. Только от этого нога и почернела».

После восьми недель лечения я вышел из госпиталя и поступил на канадскую шхуну «Летающая Рыба». Она шла в Ямайку с грузом дерева. Незадолго до нашего прихода туда, я, по неосторожности, приподымал люк, опять сломал себе ногу. Пришлось в Ямайке снова лечь в госпиталь. Когда меня принесли туда, на мне были одеты только брюки, голландка и один сапог. Все остальные вещи остались на судне. Спустя две недели, инспектор лазарета спросил меня, оставил ли я какое-нибудь имущество на корабле. «Да, ― говорю я, ― шесть фунтов (60 рублей)»

«Ну хорошо»,―ответил он. Но, по справке в консульстве, оказалось, что капитан, перед уходом, оставил на мое имя лишь три фунта. Остальное же мое жалованье и все мои вещи он присвоил себе. Я оказался почти без одежды и без гроша в кармане. Администрация госпиталя не замедлила выкинуть меня вон, и я, со сломанной ногой, в гипсовой перевязке. очутился на улице.

С помощью палки, с трудом добрался я до берега и решил здесь обосноваться. Тут можно было, по крайней мере, прикрывать себя песком. Но вскоре возник другой вопрос: где достать еду?