Карнавал в Венеции - Нина Бомонт

Ее остановил звук шагов. Дворецкий! Глазами она определила расстояние: три или четыре шага. Сделав глубокий вдох, цыганка приготовилась бежать.

Внимание Луки привлек уже ее первый шаг. Он ее отпустит. Возможно, после этого он сможет снова себя уважать. Если она сейчас останется, загадал мужчина, значит, он будет считать это ее свободным выбором. А если побежит, он не станет ее удерживать.

Когда она метнулась к двери, он обернулся и загородил ей дорогу, нарушив данное самому себе обещание.

— Куда это ты собралась?

Почти со стоном она остановилась. Теперь он ни за что ее не отпустит, подумала она.

— Я собирался позволить тебе убежать, но понял, что не могу.

— Не хочешь.

— Не могу, — пожал он плечами. — И не хочу.

— Ваш плащ, дон Лука.

Не отрывая взгляда от Кьяры, Лука позволил дворецкому накинуть ему на плечи длинный черный плащ, потом надел черную треуголку. Взяв в одну руку белую маску, Лука другой взял Кьяру за локоть и вышел с нею на улицу.

Даже в столь поздний час площадь Сан-Марко была полна народу. Трактиры и некоторые лавки были ярко освещены. Отовсюду неслась музыка, влюбленные парочки кружились в танце, не замечая никого вокруг. Люди, группами стоявшие на площади, были преимущественно в экзотических маскарадных костюмах — мавры, арлекины, китайцы. Многие просто закутались в длинные черные плащи и закрыли лица масками.

Погода была довольно ветреной, и Кьяра дрожала в легкой, к тому же разорванной одежде. Беззаботный смех доносился со всех сторон, и девушка остро почувствовала, как она одинока.

Они прошли мимо собора, византийский фасад которого мерцал даже ночью, мимо Дворца дожей к набережной, где на темных, посеребренных луной волнах канала покачивались гондолы.

— Привет, Томмазо, — окликнул Лука одного из гондольеров, скучившихся у основания египетской колонны.

— Вы что-то сегодня рано, синьор, — приветствовал гондольер Луку. — Хотите, чтобы я отвез вас… — Томмазо мельком глянул на стоявшую рядом с Лукой девушку.

— Домой, Томмазо.

Гондольер удивленно поднял брови, но кивнул. Он провел их вокруг колонн, потому что проходить между ними считалось плохой приметой, так как там иногда устанавливали виселицы и эшафоты.

Лука ступил в гондолу и подставил руки Кьяре.

— Давай я тебя перенесу.

Кьяра, все еще не терявшая надежды сбежать, отступила, но за спиной у нее стоял гондольер.

— Не пугайся, — шепнул ей тот. — Он очень щедрый и к тому же весьма искусный любовник. — И подтолкнул девушку.

Она споткнулась, но не упала, потому что сильные руки подхватили ее и поставили на дно гондолы.

— Боже, да у тебя руки ледяные!

Ему захотелось обнять ее и согреть. Повинуясь этому желанию, он прижал ее крепче, но, увидев испуг в глазах, оттолкнул с такой силой, что она упала на обитую подушками скамью.

Сняв с себя плащ, он бросил его Кьяре. Черт бы ее побрал! — подумал он. Когда она смотрит на него своими огромными глазами, полными презрения, он чувствует себя мерзким животным. Еще раз чертыхнувшись, он сел рядом с ней.

Она дрожала от холода, но не дотронулась до плаща. Лука поднял его и быстрым движением, так, чтобы не коснуться ее, накинул на плечи. А потом устроился поудобнее и закрыл глаза.

Вскоре Кьяра согрелась. Почему этот злой, жестокий человек иногда вдруг становится благородным, великодушным? — думала она. Эти проявления доброты приводили ее в замешательство. Да правда ли то, что видят ее глаза?

Собравшись с силами, она решила сделать еще одну попытку проникнуть в его внутренний мир с помощью своего дара. Напрасно. Будто опустился черный занавес и загородил ее видение. Наверное, она устала и душой и телом, исчерпала за сегодняшний вечер свои силы. Проницательность вернется после того, как она отдохнет.

Кьяра искоса взглянула на Луку. Ошибки быть не могло — тот же горделивый профиль. Волосы немного длиннее, и выражение глаз мягче, но лицо то же самое. Отвращение и ужас снова овладели Кьярой.

Почувствовав на себе ее взгляд, Лука открыл глаза и спросил:

— Ты смотришь на меня так, словно я дьявол. Почему? — Ему было непонятно, как ей удалось взять над ним такую власть — она то причиняла ему боль, то будила в нем дикого зверя. — Ах, да. Ты же считаешь, что я должен это знать, — грустно сказал он. — Может, со временем и узнаю.

Гондола мягко ударилась о деревянные ворота и остановилась.

— Вот мы и приехали.

Кьяра услышала скрежет поворачиваемого в замке ключа и скрип ржавых петель, и гондола вплыла в темный канал со сводчатой крышей наподобие крытой галереи. Пространство было освещено одним-единственным факелом. Запах горящей смолы смешивался с запахом сырости и гниения.

В мгновение ока Кьяра очутилась на скользких камнях. Слуга запер ворота, и лязг металла о металл прозвучал как окончательный приговор.

Сквозь чугунную решетку ворот Кьяра бросила последний взгляд на канал и подумала: все кончено.

Стараясь побороть отчаяние, она попыталась уверить себя, что это судьба и что не зря именно этот человек оказался на ее пути. Судьба давала ей шанс осуществить свою месть.

— Добро пожаловать в палаццо Дзани!

Насмешка в голосе Луки заставила Кьяру вздрогнуть. Но она промолчала и не проронила ни слова, пока он вел ее вверх по каменным ступеням лестницы.

— Дон Лука! — Старый слуга, прислуживавший Луке с детства и дремавший на стуле, вскочил и удивленно воскликнул: — Святая Мадонна! Что с вами случилось? На вас напали?

— Небольшая стычка. А теперь послушай.

Лука отдавал приказания старому слуге, дружески похлопывая его по плечу. Кьяра подумала, что Лука обращается со слугой с большим уважением, чем ее отец обращался с матерью.

— Синьор, разрешите промыть ваши раны.

— Это подождет, Рико. Делай, что я сказал.

Лука подошел к круглому столу, инкрустированному алебастром и серпентином, и налил в бокал вина.

— На, выпей, — сказал он и сунул бокал ей в руку.

Она машинально потянулась за бокалом, забыв, что секунду назад решила не поддаваться его доброте, но тут же отдернула руку и покачала головой.

— Как хочешь. — Не спуская с нее глаз, Лука залпом выпил вино. — Откуда ты родом?

— У цыган нет родины. Они живут везде… и нигде.

— Но ты ведь цыганка только наполовину.

— Я считаю себя чистокровной цыганкой.

Это была неправда. Она слишком хорошо помнила то короткое время, когда они кочевали с цыганским табором. Она была там чужой, так же, как люди со светлой кожей, приходившие в табор, чтобы им погадали.