Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 6 - Коллектив авторов

московский генерал-губернатор, командующий войсками Московского военного округа и великий князь Сергей Александрович был убит бомбой И. П. Каляева.

Напомним, что, будучи в должности командующего ОКЖ, Джунковский реформировал службу политического сыска, упразднив районные охранные отделения во всех городах Российской империи, кроме Москвы, Санкт-Петербурга и Варшавы. Признавая необходимость агентурной работы среди революционеров, Джунковский пытался поставить ее в определенные рамки, определенные законодательством. В мае 1913 г. им был подписан циркуляр, которым запрещалось вербовать агентов среди учащихся средних учебных заведений. Он запретил институт секретных сотрудников в армии и на флоте. Кроме того, он уволил большое количество жандармских офицеров, нажив себе некоторое число врагов на всю жизнь. Стремясь не допустить нового «дела Лопухина», Джунковский инициировал выведение из Госдумы провокатора из революционеров – члена ЦК РСДРП Р. В. Малиновского, расстрелянного в 1918 г.

Джунковский не стал продолжателем «полицейского социализма» С. В. Зубатова. Он отчетливо понимал, что грань в контактах общества и карательных структур аморфна и где-то (как в случае с криминалом, откровенными террористами без идеи и агентами враждебных государств) компромиссов вообще быть не может. Неслучайно, что именно этот царский генерал-жандарм был приглашен к консультированию советского руководства по вопросам создания собственной службы государственной безопасности Страны Советов[43].

Общественная ненависть к полицейским и жандармам в ходе войны приобретала повсеместный и действительный характер. Неслучайно в Департаменте полиции появился «совсекретный» приказ о запрете переодеваться в штатское без необходимости. Этот приказ несколько раз повторялся, что свидетельствует о том, что многие жандармские чины явно опасались публично демонстрировать свою принадлежность к самой одиозной, в общественных глазах, категории охранителей.

В частности, 27 декабря 1916 г. начальник Тамбовского губернского жандармского управления дублировал всему личному составу этот имперский приказ: «Вновь подтверждаю к неуклонному соблюдению, что переодевание в статское платье допускается лишь в исключительных случаях розыска и при сношении с секретными сотрудниками. К первому числу каждого месяца предписываю секретно доносить мне, приходилось ли и сколько раз одевать статское платье»[44].

В другом циркуляре Тамбовского ГЖУ ретранслировался отчетливый страх 1905 г. Всем пунктовым сотрудникам предписывалось вести негласное наблюдение, «не будут ли партийные лица проявлять намерений и делать каких-либо приготовлений, в виде устной агитации или посредством воззваний к ознаменованию чем-либо дня 9-го января года начала революционного движения в 1905 г.»[45].

Жандармское руководство засыпало региональные управления циркулярами по контролю за любыми проявлениями общественно-политической активности. В частности, на основании циркуляра от 29 октября 1916 г. под контроль брались все родительские комитеты средних учебных заведений со сбором всех сведений о лицах, их возглавлявших и входивших в коллективные органы руководства[46].

Сравнительный анализ документов Раненнбургского отделения Московского-Камышинского жандармского управления железных дорог свидетельствует, что если в 1907–1911 гг. унтер-офицерские чины активно работали по политическим ориентировкам, то в 1912–1914 гг. эта активность резко сходит на нет. В условиях военного времени, в августе 1914 г. – январе 1917 г. провинциальные пунктовые унтер-офицеры избегают участия в политических расследованиях, явно сторонясь и избегая их. Они преимущественно занимаются борьбой с ворами, охраной целости путей сообщения, исполняют ориентировки контрразведчиков. Но даже на борьбу с выявлением нелегальных прокламаций в воинских эшелонах они реагируют не так чутко и рьяно, как это было в конце XIX – первые годы ХХ вв.

Показательно деятельность по пресечению оскорбительных разговоров о личности правящего императора. Как правило, все эти расследования негласные, а дела эти уходят «в стол» – ведь оскорбления Николая II уже несколько лет имеют устойчивый и неединичный характер.

Декабрь 1916 – январь 1917 г. Россия воюет. В русском обществе растет недовольство. Население нещадно нищает. Русские семьи теряют миллионы своих кормильцев. Начальник Усманского жандармского пункта унтер-офицер Алексей Зобнин, опытный и добросовестный сотрудник Тамбовского губернского жандармского управления, проводит «негласную разведку» об оскорблении его императорского величества Николая Александровича, впоследствии широко известного среди народов бывшей Российской империи как Николай Кровавый.

По доносу доброжелателя из соседней деревни объектом изучения является 72-летний местный житель с. Крутчик Усманского уезда М. Е. Фотиев. Согласно доносу, в присутствии группы крестьян из шести человек он говорил: «Наш государь дурак! Затеял войну с немцем, только людей переводит. Само бы его, е… его мать, туда, лобастого черта. Пусть бы побыкобился». При дознании выяснилось, что ранее он также ругал царя и говорил на пашне: «Затеял войну с немцами и через это мне приходиться самому пахать. Его бы сюда, он бы пахал за меня, е… его мать»[47].

Заметим, что соседи «честного человека», «дурного слова не кажущего», «поведения одобрительного» М. Фотиева не сдали старика, у которого четыре сына воевали на фронте. Все подтвердили, что это выдумки доносчика. Жандарм поступил мудро – отписал, что информация из доноса не подтвердилась.

Подобные осторожные действия провинциальных жандармов фиксировались в различны регионах империи, но особенно остро он проявлялся в центрально-черноземных губерниях, в местах традиционного многовекового расселения однодворцев. Так, в 1915 г. в Тамбовской губернии был зафиксирован слух о том, что «возвратившиеся с войны солдаты будут завоевывать крестьянам землю и без того не положат оружия»[48]. Через два дня слух практически реализовался.

О том, что в последние месяцы существования власти Николая II жандармские чины явно дистанцировались от политических репрессий, свидетельствует множество фактов. Так, тот же начальник Тамбовского ГЖУ в циркуляре 26 января 1917 г. категорически напоминал подчиненным, что «дело улаживания возникающих забастовок рабочих на промышленных предприятиях принадлежат фабричным инспекциям, а потому в случае подобных забастовок не иметь никакого со своей стороны вмешательства», только продолжая «негласно наблюдать»[49].

Затрагивая тему кадров, особенно провинциальных, не следует думать, что все жандармские сотрудники были очень грамотными, смекалистыми и профессионально высокообразованными людьми. С улыбкой можно привести факт, когда генерал-майор, начальник Рязанского губернского жандармского управления, не выдержал того, что унтер-офицер Раненбургского жандармского пункта Чернушкин на протяжении нескольких месяцев отсылал ему вместе с отписками на ориентировки и фотографии разыскиваемых. В именном приказе неуклюжему сотруднику он написал 5 августа 1914 г.: «все фотографические снимки этих лиц хранить при деле, а не представлять вместе с докладами»[50].