Анжелика – маркиза ангелов - Голон Анн

Барон добавил, что со своей стороны он всегда готов принять любую должность, совместимую с его дворянским званием, лишь бы она дала возможность прокормить семью, так как он понимает, что его земли, даже если их продать, не спасут его…

Чтобы высушить чернила, Арман де Сансе посыпал песком свое длинное послание, на которое ушло несколько часов тяжкого труда, отдельно написал записку своему покровителю и кузену маркизу дю Плесси де Бельер, умоляя его передать прошение в руки самого короля или же вдовствующей королевы и сопроводить послание наилучшими рекомендациями, чтобы оно было принято благосклонно.

В заключение он из вежливости приписал: «Я уповаю, сударь, увидеть вас вскорости в наших краях и иметь возможность оказать вам услугу, поделиться с вами вьючными мулами например, – у меня есть прекрасные мулы! – или прислать к вашему столу фрукты, каштаны, сыры или простоквашу».

Несколько недель спустя к бедам несчастного барона Армана де Сансе прибавились новые.

Это случилось в преддверии зимы. В один из вечеров в замке услышали, как по дороге, а затем и по старому подъемному мосту, который, как всегда, словно украшали расположившиеся на перилах индюшки, процокали лошадиные копыта.

Во дворе залаяли собаки. Анжелика, благодаря стараниям тетушки Пюльшери сидевшая взаперти над рукоделием, бросилась к окну.

Она увидела, как с лошади соскочили двое длинных и тощих, одетых в черное всадников, а следом на тропинке появился нагруженный баулами мул, которого вел крестьянский мальчик.

– Тетушка! Ортанс! – позвала Анжелика. – Взгляните-ка, по-моему, это наши братья, Жослен и Раймон.

Ортанс с Анжеликой и старая дева поспешили вниз. Они появились в гостиной в тот момент, когда мальчики здоровались с дедом и тетушкой Жанной. Со всех сторон сбегались слуги. Послали за бароном в поле и за баронессой – в сад.

Юноши отнеслись к этому радостному переполоху довольно сдержанно.

Одному из них было пятнадцать лет, другому – шестнадцать, но их часто принимали за близнецов, так как они были одного роста и похожи друг на друга. У обоих – матовый цвет лица, серые глаза, черные прямые волосы, свисавшие на помятый, грязный белый воротник монастырского платья. Различалось только выражение лица: у Жослена – более жесткое, у Раймона – более скрытное.

Пока братья односложно отвечали на вопросы старого барона, кормилица, сияя от счастья, постелила на стол красивую скатерть, принесла горшочки с паштетом, хлеб, масло и котелок с каштанами нового урожая. Глаза юношей заблестели. Не дожидаясь приглашения, они уселись за стол и принялись есть – жадно и неаккуратно, что привело в восторг Анжелику.

Она заметила, что братья худы и бледны, что их одежда из черной саржи сильно вытерлась на локтях и коленях.

Разговаривая, они опускали глаза. Ни тот ни другой, казалось, не узнали ее, а вот она помнила, что некогда помогала Жослену доставать птиц из гнезда, так же как теперь ей самой помогает Дени.

У Раймона на поясе висел пустой рог. Анжелика спросила, для чего это.

– Для чернил, – ответил он высокомерно.

– А я свой выбросил, – сказал Жослен.

Внесли свечи, вошли отец и мать. Барон был рад встрече с сыновьями, но немного встревожен.

– Почему вы здесь, мальчики? Ведь вы даже на лето не приезжали. Начало зимы – несколько необычное время для каникул, не правда ли?

– Летом мы не приехали потому, – начал объяснять Раймон, – что нам не на что было нанять лошадь или хотя бы отправиться в почтовой карете, которая ходит между Пуатье и Ниором.

– И если мы сейчас здесь, то совсем не оттого, что разбогатели… – продолжал Жослен.

– …А потому, что монахи выставили нас вон, – закончил Раймон.

Наступило тягостное молчание.

– Ради святого Дени, скажите, что же вы натворили, судари мои, коль скоро вам нанесли такое оскорбление?! – воскликнул старый барон.

– Ничего. Просто уже почти два года августинцы не получали за нас платы. Вот они и дали нам понять, что вместо нас хотят принять учеников, чьи родители щедрее…

Барон Арман принялся расхаживать взад и вперед по гостиной, что было у него признаком крайнего возбуждения.

– Нет, это невозможно! Если вы ни в чем не провинились, не могли же монахи так бесцеремонно выставить вас за дверь: ведь вы дворяне! И монахи это знают…

Жослен, старший из братьев, зло ответил:

– Да, они прекрасно это знают, я даже могу повторить вам слова эконома, которыми он нас напутствовал: он сказал, что дворяне – самые неаккуратные плательщики и, если у них нет денег, пусть обходятся без латыни и прочих наук.

Старый барон распрямил свою сутулую спину.

– Мне просто трудно поверить в правдивость ваших слов: подумайте сами, ведь Церковь и дворянство едины и воспитанники монастырских школ – будущий цвет государства. И уж кому, как не августинцам, знать это!

Раймон, который готовился стать священником, упорно не подымая глаз, ответил деду:

– Монахи говорили нам, что Господь Сам указует на своих избранников. Может, Он счел нас недостойными?..

– Раймон, оставь свои шуточки! – прервал его брат. – Сейчас не время для этого, поверь мне. Если ты хочешь стать нищим монахом – дело твое, но я старший, и я согласен с дедом: Церковь должна уважать нас, дворян. Ну а если она отдает предпочтение простолюдинам, детям ремесленников и лавочников – воля ее! Она сама роет себе могилу, и ее ждет гибель!

Оба барона, старший и младший, в один голос возмущенно воскликнули:

– Жослен, не смей богохульствовать!

– А я не богохульствую, я говорю то, что есть на самом деле. В классе логики, где я самый младший, а по успехам второй из тридцати, двадцать пять учеников – дети богатых ремесленников или чиновников, и они аккуратно вносят плату, а дворян пятеро, и только двое вносят плату вовремя…

Эти слова Жослена подбодрили Армана де Сансе – выходит, он не одинок в своих бедах.

– Ах, значит, вместе с тобой исключили еще двоих воспитанников-дворян?

– Ничего подобного, их родители – влиятельные сеньоры, и августинцы их боятся.

– Я запрещаю тебе так отзываться о твоих воспитателях, – сказал барон Арман, а его старый отец пробурчал как бы про себя:

– Слава богу, что король умер и не может видеть, что творится!

– Да, вы правы, дедушка, слава богу, – усмехнулся Жослен. – Кстати, Генриха Четвертого убил один удалой монах.

– Помолчи, Жослен, – вмешалась вдруг Анжелика. – Ты вообще не мастер говорить, а когда открываешь рот, то становишься похож на жабу. И потом, монах убил Генриха Третьего, а не Генриха Четвертого.

Юноша вздрогнул и с удивлением посмотрел на кудрявую девочку, которая так спокойно поучала его.

– А-а, ты здесь, лягушка, болотная принцесса! Маркиза ангелов!.. Подумать только, я даже не поздоровался с тобой, сестренка.

– А почему ты называешь меня лягушкой?

– Потому, что ты обозвала меня жабой. И потом, разве ты не пропадаешь вечно в болотных зарослях, среди тростников? Или ты стала такой же послушной и чопорной, как Ортанс?

– Надеюсь, что нет, – скромно ответила Анжелика.

Вмешательство Анжелики несколько разрядило атмосферу. Братья поели, и кормилица убрала со стола. Но обстановка в гостиной по-прежнему оставалась тягостной. Каждый втайне думал о том, как устоять перед новым ударом судьбы.

В тишине до них донесся отчаянный плач младенца. Мать, обе тетушки и даже Гонтран, воспользовавшись этим, пошли «взглянуть, что случилось». Но Анжелика осталась с дедом, отцом и старшими братьями, которые возвратились домой с таким позором.

Ей не давала покоя одна мысль: не утратила ли на сей раз их семья свои гражданские права? Ее так и подмывало спросить об этом, но она не решалась. Однако к братьям она испытывала какую-то презрительную жалость.

Вошел старый Гильом – его не было, когда юноши приехали, – в честь прибывших он принес еще один канделябр. Он неуклюже поцеловал старшего, капнув при этом на него воском. Младший почти надменно уклонился от неловких объятий старика.