Анжелика – маркиза ангелов - Голон Анн

– Вы преувеличиваете, Молин, – из вежливости запротестовал барон Арман.

«На этот раз я согласна с Молином», – подумала Анжелика. Она ненавидела его лицемерную смуглянку-дочь.

Чувства, которые она испытывала к Молину, было трудно определить. С одной стороны, он вызывал у нее неприязнь, с другой – даже некоторое уважение, что объяснялось, скорее всего, благополучием, которым веяло от него и от его дома. Он носил темные костюмы из добротной ткани, и, наверно, их отдавали или, вернее, продавали до того, как они начинали терять вид. На ногах у него были туфли с пряжками, на довольно высоком каблуке, по последней моде.

И ели они вкусно. Маленький носик Анжелики сразу уловил приятный аромат, едва они вошли в сверкающий чистотой зал с выложенным плитками полом, дверь из которого вела в кухню. Жена Молина в глубоком реверансе погрузилась в свои юбки и тут же снова занялась стряпней.

Эконом провел гостей в небольшой кабинет и приказал принести туда свежей воды и графин вина.

– Мне нравится это вино, – сказал он, подняв стакан, – оно из винограда, растущего на косогоре, который долгое время был заброшен. Хороший уход – и вот в прошлом году я уже собрал там урожай. Конечно, вина Пуату уступают винам Луары, но у них весьма тонкий вкус. – Помолчав, он добавил: – Я не могу даже выразить, мессир барон, как я счастлив, что вы откликнулись на мое приглашение и приехали сюда. Это для меня счастливый знак, и я надеюсь, что задуманное мною дело закончится благополучно.

– Вы как будто подвергаете меня своего рода испытанию?

– Не гневайтесь на меня за это, мессир барон. Я не могу похвастаться образованием, я обучался всего-навсего у деревенского кюре. Но скажу вам, чванство некоторых дворян никогда не казалось мне доказательством их большого ума. А чтобы говорить о делах, даже самых незначительных, требуется ум.

Барон откинулся на спинку мягкого стула и с любопытством посмотрел на своего собеседника. Его слегка беспокоило, о чем собирается говорить с ним этот человек, чья репутация была отнюдь не безупречной.

Ходили слухи, что он очень богат. В первые годы своей службы он жестоко обращался с крестьянами и испольщиками, но в последнее время старался держаться мягче даже с самыми неимущими.

Никто толком не знал причины этих перемен и его столь неожиданной доброты. Крестьяне не доверяли ему, но так как с некоторых пор он стал сговорчивее в вопросах об оброке и других повинностях, налагаемых королем и маркизом, то к нему относились с уважением.

Злые языки болтали, будто он делал это, чтобы ввести в долги своего вечно отсутствующего хозяина. Тем более что маркиза и ее сын Филипп интересовались своей усадьбой не больше, чем сам маркиз.

– Если верить людям, то вы скоро сможете приобрести все замки дю Плесси, – пожалуй, слишком прямолинейно сказал Арман де Сансе.

– Все это наговоры, мессир барон. Я пекусь лишь о том, чтобы оставаться преданным слугой своего хозяина маркиза; более того, я не вижу для себя особой выгоды в таком приобретении. А чтобы окончательно рассеять ваши сомнения, скажу вам – и это не будет нарушением долга с моей стороны, – что поместье уже заложено!

– Только не предлагайте мне купить его, у меня нет на это средств…

– Я далек от этой мысли, мессир барон… Еще немного вина?..

Анжелике наскучил мужской разговор, и она, незаметно выскользнув из кабинета, направилась в большой зал, где госпожа Молин раскатывала тесто для огромного сладкого пирога. Она улыбнулась девочке и протянула ей коробку, от которой исходил восхитительный запах.

– Возьмите, деточка, покушайте. Это засахаренный дягиль. Видите, он ваш тезка. Я его приготовляю сама на хорошем белом сахаре, и он у меня получается вкуснее, чем у монахов в монастыре, они-то берут неочищенный сахар. И уж конечно, парижские кондитеры не очень-то ценят их варево, ведь оно теряет всякий аромат, потому что монахи готовят его в тех же котлах, что суп и кровяную колбасу, и даже не вымоют их как следует.

Слушая госпожу Молин, Анжелика с наслаждением откусывала кусочки липких зеленых стебельков. Так вот во что превращаются после варки эти большие и крепкие болотные растения, в запахе которых ей всегда чудилась горечь.

Анжелика восхищенно оглядывалась по сторонам. Мебель блестела. В углу, у двери в кабинет, стояли часы. Ее дед говорил, что часы – это изобретение дьявола. Девочке захотелось получше рассмотреть их и послушать, о чем они шепчут, и она подошла к кабинету, где продолжали беседовать мужчины. Она услышала, как ее отец говорил:

– Клянусь святым Дени, Молин, вы меня поражаете! О вас всякое говорят, но, в общем, все сходятся на том, что вы человек самобытный и у вас есть чутье… Однако то, что я услышал от вас сейчас, – абсолютная утопия!

– Что же в моем предложении, мессир барон, кажется вам таким безрассудным?

– Ну подумайте сами! Зная, что я занимаюсь разведением мулов и мне путем скрещивания удалось вывести довольно хорошую породу, вы предлагаете расширить это дело и берете на себя труд сбывать моих мулов. Все это прекрасно. Но я перестаю вас понимать, когда вы говорите о заключении долгосрочного контракта с… Испанией. Дорогой мой, мы же воюем с Испанией!

– Война не будет продолжаться вечно, мессир барон.

– Мы тоже уповаем на это. Но можно ли начинать серьезное коммерческое дело, основываясь на столь шаткой надежде?

На губах Молина промелькнула снисходительная усмешка, но разорившийся дворянин не заметил этого и пылко продолжал:

– Как же вы собираетесь вести торговлю со страной, которая находится в состоянии войны с нами? Во-первых, это совершенно справедливо запрещено, коль скоро Испания – наш враг. Кроме того, границы закрыты, дороги и мосты охраняются. Ну хорошо, я согласен, поставлять врагу мулов – это совсем не то, что поставлять оружие, тем более что война идет уже не на нашей земле, а на чужой. И вообще, у меня слишком мало мулов, чтобы ими торговать! На это требуется много денег и долгие годы труда, чтобы все наладить. Нет, мои финансовые дела не позволяют мне пойти на такой риск.

Из самолюбия он умолчал, что именно по этой причине ему, возможно, придется просто продать всех своих мулов.

– Но мессир барон не откажется признать, что у него имеются четыре превосходных производителя и что ему будет гораздо легче, чем мне, купить и других хороших производителей у окрестных дворян. Ну а несколько сотен ослиц можно приобрести по десять – двадцать ливров за голову. Небольшие дополнительные работы по осушению болот помогут улучшить пастбища, хотя ваши тягловые мулы и не избалованы. Мне кажется, если вложить в это дело двадцать тысяч ливров, можно наладить его как следует, и года через три-четыре оно будет процветать.

У бедного барона перехватило дыхание.

– Черт возьми, ну и размах у вас! Двадцать тысяч ливров! Неужели вы воображаете, что столько стоят мои злосчастные мулы, над которыми все здесь открыто насмехаются! Двадцать тысяч ливров! Уж не вы ли ссудите их мне!

– А почему бы и не ссудить? – спокойно сказал эконом.

Барон посмотрел на него с некоторым испугом.

– Но это было бы безумием с вашей стороны, Молин! Считаю нужным поставить вас в известность, что у меня нет ни одного поручителя.

– Меня удовлетворил бы простой контракт, по которому я получаю половину прибылей и ипотечное право на наше дело, но контракт мы должны заключить в Париже, не предавая его огласке.

– Боюсь, я не скоро получу возможность поехать в Париж. Кроме того, ваше предложение представляется мне настолько необычным и даже рискованным, что мне бы хотелось предварительно посоветоваться кое с кем из друзей…

– В таком случае, мессир барон, оставим эту затею, ибо залог нашего успеха – в полной тайне. Иначе не стоит и начинать.

– Но я не могу один решиться на такое дело, которое к тому же, по моему глубокому убеждению, противно интересам моей родины!

– Она также и моя родина, мессир барон…

– Что-то сомнительно, Молин!