Звени, монета, звени - Шторм Вячеслав

– Сервус, ты, видно, не понял, кто перед тобой. Сейчас я назвал имена всех известных Пределам Мудрых.

– Прости меня, господин, но ты сказал неправду. В Пределах четверо Мудрых.

– Какое откровение, во имя Всеблагих! Разумеется, четверо. И четвертый – я, Серебряная Маска!

– Истинно так.

Нет, не улыбается. Всё так же серьезен. Но почему, почему я не ощущаю запаха гельт? Ведь этот человек явно не в своем уме!

– Так что же, получается, что я – твой господин?

– Истинно так.

Смех почему-то вышел очень неискренним. Словно рождался через силу.

– Тогда скажи мне, слуга мой, почему я – твой господин – не знаю ни тебя, ни имени твоего, ни давно ли ты у меня на службе? Почему то странное имя, которое ты назвал – Трейноксис, – звучит для меня пустым набором звуков, а ведь если верить тебе – оно мое с рождения?

– Ты знаешь многое, господин, но не многое помнишь. Можешь ли ты назвать мне имена твоих родителей? Описать свой родной дом? Вспомнить хоть что-нибудь из своего детства и юности?

– Не испытывай моего терпения, человек! Ни для кого не секрет, что я не помню своего прошлого. Именно таким, как ты видишь меня, пришел я в Предел, ибо призвали меня Четыре к себе на службу.

– Откуда же ты был призван, господин?

– Оттуда же, откуда все мы приходим, рождаясь на свет. Оттуда же, куда все уходим, умирая.

– О, Уста Четырех, тот, кто ближе к Ним, чем все живущие! Ты знаешь всё, и ничто в Пределах не является для тебя тайной! Смиренно прошу тебя, ответь: почему все Мудрые с Начала Начал, когда Всё было отделено от Ничего, когда встали нерушимо единожды названные Имена, Законы и Границы, рождаются как все прочие люди, становясь из младенцев – детьми, из детей – юношами, из юношей – мужами и из мужей – старцами? И лишь ты, один из величайших Мудрых в истории Пределов, явился в Северный Предел уже мужем?

Спокойно. Только спокойно. Кем бы он ни был, ему не удастся вывести меня из себя.

– И это знают все, о любознательный Слуга. Не мне, недостойному, разгадать умысел Четырех, да будут славны Они в веках. Наделенный по Их великой милости частью от части силы Их, всё же остаюсь я человеком с человеческим разумом.

– Пусть так. Но зачем Им нужно было изуродовать твое лицо так, что ты вынужден был скрыть его под серебряной маской? И зачем, погрузив ранние годы твои во тьму, скрыли они даже для тебя твое имя?

Что?! Откуда?! Никто, никто во всех Четырех Пределах, кроме трех братьев моих, не видел истинного моего облика, никто более не знает, что скрывает серебряная маска!

– Кто ты? Властью, данной мне Четырьмя, повелеваю: открой свой разум!

Вот теперь я не ошибся. Его губы дрогнули, и на них появилась чуть язвительная, чуть грустная улыбка.

Чернота. Чернота клубилась, свивалась кольцами, как призрачная змея, черноте не было предела, как нет предела Изначальному, имя которого – Ничто. Я ощущал себя слабым, тусклым огоньком, заблудившимся в этом бесконечном море мрака. Чернота давила на меня со всех сторон, словно желая подчинить себе, растворить в себе, сделать частью себя. Я становился всё слабее. Кажется, я кричал…

Он по-прежнему сидел напротив меня, улыбка так и не покинула его губ. Кажется, ничего не изменилось, лишь одежды мои были пропитаны потом, пальцы стискивали неизвестно откуда взявшийся кубок, а язык ощущал слабую терпкость вина.

– Кто ты?

О, Четыре, неужели это мой голос? Словно хриплый грай черного ворона из сна.

– Я – твой слуга, господин. Сейчас ты не помнишь меня, как не помнишь еще многого. Но обещаю, клянусь – ты вспомнишь. Ты вновь станешь тем, кем был когда-то.

– Кем был когда-то…

– Сны, господин. Ты помнишь те сны?

…огненные валы накатывали на стены с упорностью и неотвратимостью морской волны. Белоснежный камень чернел на глазах, а жуткие крики сжигаемых заживо…

– Ты помнишь?

Крики.

Грохот.

Пыль.

Дым.

Огонь.

Кровь.

– Ты помнишь?

Рука с перстнем поднимается.

«Дур-ррак!!! Пр-рроснись, дур-ррак!!!»

– Да, я помню…

– Да будут славны Истинные Четыре! Значит, я не опоздал!

– Истинные… Четыре?…

– Ты вспомнишь и это, мой господин. Сны, которые я посылал тебе, разбудили тебя от того сна, который не сон и не явь. И как они освободили твое истинное «я» от наложенного на него слепка, так вскоре и лицо твое освободится от скрывающей его маски. Вновь восстанешь ты, господин, в мощи своей, и содрогнется земля под поступью величайшего из живущих. Дрогнут Пределы, и рассыплются Границы, и исчезнут Законы, и исказятся Имена. Всё это будет, господин мой, если ты скажешь: я хочу этого.

Кружится голова и рябит в глазах. Пальцы дрожат и холодный пот заливает лицо. Безвольно тело, бессильны мышцы, чужой, тяжелый язык словно присох к небу.

Кто я?

Что я?

– Лишь скажи…

«Дур-ррак!!!»

– Скажи…

«Пр-рроснись, дур-ррак!!!»

– Ну же!

– Да…

«Не-еее-т!!!»

– Я… хочу… этого…

Чернота. Чернота клубилась, свивалась кольцами, как призрачная змея, черноте не было предела, как нет предела Изначальному, имя которого – Ничто. Но на этот раз я был чернотой. А слабый, тусклый огонек, жег меня, раздирая мою сущность той болью, перед которой физическая боль – меньше чем ничто. Лишь одно средство было против этой боли, и чернота, которая была мной и которой был я, давила на него со всех сторон, с каждым бесконечным мгновением отнимая от него по крохотной частице, делая его частью себя. Он становился всё слабее. Кажется, я кричал…

Последняя ночь.

Чуть слышно поет ветер, чуть слышно шепчет за окном холодный дождь.

Последняя ночь.

Бесценные фолианты и свитки и вся вековая мудрость, заключенная в них, небрежной грудой свалены в темном углу. Какой в них сейчас смысл?! О каких молитвах сейчас можно говорить?! Ведь эта ночь – последняя. И когда наступит завтра… если наступит завтра… всё это не будет иметь ровным счетом никакого смысла, одновременно обретя иной, всепоглощающий смысл.

Сейчас время, когда уже не чувствуешь усталости, зато очень остро чувствуешь все запахи, таящиеся в спящем городе, даже те, о которых ты совсем недавно и не подозревал. Когда не слышишь голодного бурчания в животе, но различаешь малейшие звуки, и дело вовсе не в тренировках, на протяжении многих и многих дней оттачивавших слух. Просто слышишь всё то, на что совсем недавно вряд ли обратил бы внимание, машинально складывая из этого целые картины.

Вот пробежала мышь, тихонько скребя коготками по камням. Не иначе, как с кухни: сытая и довольная. Даже не особенно боится, а спешит – так, из природной суетливости…

Вот сухо кашлянул на башне караульный, а вот ножны его меча едва ощутимо задели за стену, когда он поворачивается, отсчитав положенное количество шагов от одного угла до другого…

Вот вода стекает со стрельчатой крыши. Капли скатываются вниз, сливаясь одна с другой, превращаясь сперва в одну большую каплю, потом в струйку. Эта струйка, наконец, достигает обрыва, на мгновение замирает на его краю, потом всё-таки падает, вновь превращаясь в большую каплю. Она ударяется о камень балюстрады и разлетается на множество маленьких капелек, каждая из которых по уже пройденному сценарию продолжает свой неблизкий путь далеко-далеко вниз, к мокрому граниту мостовой…

Позвольте, а это что за звук? Что-то тяжелое, плотное, мягкое глухо и ритмично стучит в обоих ушах. Бум-бум, бум-бум, бум-бум. А-а, всё в порядке. Это просто сердце. Гонит по жилам горячую, молодую кровь, которая от волнения, должно быть, уже давно и не кровь вовсе, а чистая ртуть, стучит не умолкая: «Зав-тра, зав-тра, зав-тра…»