Хищники Аляски - Рекс Бич

— Я не знаю меры в наслаждении и умею смертельно ненавидеть. Я беру то, что хочу; так я поступал в былые годы, и я слишком эгоист, чтобы отказаться от этого принципа.

Он смотрел вдаль, на смутно светившееся ледяное пространство; вдруг он повернулся к ней и дотронулся до ее теплой руки, лежавшей на перилах рядом с его рукою.

Она недоуменно смотрела на него, и лицо ее было так близко от его лица, что до него доносился смутный аромат ее волос.

Взор ее выражал только удивление и любопытство к новому для нее типу человека, такому непохожему на всех знакомых ей людей. Но глаза мужчины, ослепленные ее близостью, видели только красоту ее, еще более привлекательную в смутном освещении: он ощущал теплую маленькую ручку под своей рукой. Трепет от этого прикосновения захлестнул его, и он потерял власть над собой.

— Захочу — возьму, — повторил он и внезапно схватил ее в свои объятия, впился в ее губы длительным, страстным поцелуем. На мгновение она замерла и, задыхаясь, без сил, лежала на его груди; потом вырвала руку и изо всех сил ударила его кулаком по лицу.

Он как будто даже не почувствовал удара; одним движением он прижал к себе ее руку, улыбаясь ей прямо в глаза, расширенные ужасом; потом, не выпуская из железных объятий, вновь осыпал поцелуями ее губы, глаза, волосы и наконец отпустил ее.

— Я буду любить вас, Элен, — сказал он.

— Пусть Бог покарает меня смертью, если я когда-нибудь перестану ненавидеть вас! — крикнула она. Дикая страсть клокотала в ее голосе. Она повернулась и гордо пошла к своей каюте, высокая, стройная, неприступная. Он не знал, что колени ее дрожали от слабости.

Глава IV. УБИЙСТВО.

В течение четырех дней «Санта Мария» наудачу искала пути среди белых ледяных полей. Весенний прилив из Берегового пролива уносил ее к северу; наконец на утро пятого дня на востоке показалось открытое море. Медленно ползя вперед, пароход под восторженные клики утомленных пассажиров выбрался на последний перегон дальнего пути. Глухой шум машины показался райской музыкой девушке, заточенной в палубной каюте.

Вскоре затем они увидали гористый берег, поднимающийся царственными, пустынными кряжами, еще белеющими от тающих снегов. В десять часов вечера, под золотистыми лучами вечернего солнца, среди пронзительных свистков, они бросили якорь на рейде Нома. Еще не улегся шум спущенных цепей и не отзвучало эхо салюта на береговых горах, как корабль уже был окружен тучей маленьких лодок, шнырявших вдоль его бортов, а чиновник, в форменном мундире и фуражке с позументом, уже всходил на мостик и здоровался с капитаном Стивенсом. Буксирные суда и барки осторожно кружили вокруг парохода, выжидая окончания кое-каких формальностей. Затем джентльмен в мундире вернулся в свою лодку и отчалил.

— С санитарной стороны все благополучно, капитан, — крикнул он, салютуя командиру.

— Благодарю вас, сэр, — рявкнул моряк в ответ.

После того гребные лодки, точно пираты, накинулись на пароход со всех сторон. Капитан повернулся и, глядя со своего: мостика на палубу, встретился взглядом с Дэкстри, который с величайшим вниманием наблюдал процедуру приема парохода. Оставаясь внешне все таким же важным и торжественным, капитан Стивенс слегка подмигнул левым глазом и ухмыльнулся самым мальчишеским образом. В тот же миг с мостика посыпались резкие приказания, матросы засуетились, реи заскрипели и застучали донки.

— Приехали, г-жа Заяц, — сказал Гленистэр, входя в каюту девушки. — Санитарный инспектор пропустил нас. Пора всем посмотреть волшебный город. Идите, посмотрите, какой чудный вид.

Они впервые остались вдвоем после сцены на палубе. Она либо вовсе игнорировала его, либо устраивалась так, что они видались только в присутствии Дэкстри, хотя он с тех пор был неизменно вежлив и внимателен. Она не могла не видеть его еле сдерживаемые порывы и страстно ждала момента, когда можно будет покинуть пароход и бежать от чар его личности. Она содрогалась, думая о нем, но при виде его не была в состоянии ненавидеть его, как ей того хотелось; он подавлял ее своей волей, не позволяя ненавидеть себя и не обращая внимания на ее пренебрежение. Она помнила, как он охотно и без всяких расспросов заступился за нее и бился с матросами с «Охайо» по первой ее просьбе. Она знала, что он всегда готов на то же самое, если не на большее. Вообще трудно быть злопамятным в отношении человека, готового отдать за вас жизнь, даже если он и обидел вас, в особенности же, если он обладает физической привлекательностью, заставляющей вас забывать все веления нравственности.

— Никто не увидит вас, — продолжал он… — Толпа окончательно лишилась рассудка; кроме того, мы сойдем прямо на берег. Вам, должно быть, до ужаса надоело заточение, да и мне тоже.

Когда они вышли на палубу, дверь соседней каюты распахнулась, и на пороге показалась худая женщина с острыми чертами лица; увидав девушку, выходившую из каюты Гленистэра, она приостановилась; ее хитрые, узкие глаза метнули быстрый, злобный взор на нее и на Гленистэра.

Впоследствии им пришлось пожалеть об этой случайной встрече, ибо она была чревата для них роковыми последствиями.

— Здравствуйте, мистер Гленистэр, — произнесла дама с едкой любезностью.

— Здравствуйте, миссис Чемпион.

Гленистэр двинулся дальше. Она пошла за ним, не сводя глаз с Элен.

— Вы сходите на берег сегодня вечером или будете ждать утра?

— Право, не знаю, — ответил он и, наклонившись к девушке, шепнул: — Надо отделаться от нее, она шпионит за нами.

— Кто она? — спросила мисс Честер минутой позже.

— Муж ее стоит во главе одной из наших крупных компаний. Она старая сплетница.

Девушка вскрикнула при первом взгляде на берег. Они покачивались на волнах маслянистого моря с оттенком полированной меди, и со всех сторон, среди глухого шума и грохота машин, десятки пароходов сбрасывали свой груз на целую армию паромов, буксиров и барж. Тут были и эскимосские «умиаки», широкие лодки из моржовых шкур; они скользили по воде, точно огромные, стоногие водяные пауки. Бесконечные ряды муравьев-буксиров, нагруженных товарами, шныряли к берегу и обратно. Город лежал в одной миле, расстилаясь наподобие белой ленты между золотистым морским песком и желтоватой мшистой тундрой.

Он не был похож ни на один город в мире. На первый взгляд могло показаться, что он весь из чистой белой парусины.

Население его за одну неделю возросло с трех до тридцати тысяч. Он тянулся тонкой, извилистой чертой на расстоянии нескольких миль вдоль берега, так как только на берегу — единственном сухом месте — можно было разбить лагерь.