Кот баюн и чудь белоглазая - Александр Ладейщиков

— Почему это? — обиделся Стефан.

— Да всё у нас как-то не так выходит, — зевнул бывший Кот. — Хотим, чтобы было как у всех, а всё выходит по-нашему — по чудскому, посконному…

— Извини, Коттин, я вот хотел спросить…

— Спрашивай, пока я живой и добрый.

— А вот этот самый, из трёх букв который? — Стефан уставился вниз. — Тоже из древнего языка?

— Нет, — засмеялся Коттин, — это на старом норманнском наречии — шишка. Уж лучше называй по-нашему — блуд.

— Шишка? — захохотал Стефан. — Вот смеху-то! А у баб? — он провёл ребром ладони между ног. — Слово из пяти букв?

— Тоже старо-норвежский язык, то бишь, норманнский. Означает — печка.

— Печка? — восторженно взвыл юноша. — Шишку в печку!

— Спи, давай, ишь, разорался. А то будут голые девки сниться.

— Да я их голыми только раз и видел — когда за пшеном с Радимом ходили. Они из бани на реку бежали — окунуться.

— Вы ходили с Радимом в городок? — внезапно нахмурился Коттин.

— Ходили, как же. Сначала с отцом, потом и сами. По зарубкам.

— Как бы чего не вышло, — насторожился бывший Кот. — Да, ладно, что это я… всё будет хорошо.

Мишна, уставшая и замёрзшая, брела по отполированной полозьями снежной дороге, обходя кучки лошадиного навоза, брошенные ещё летом колёса, сломанную оглоблю — человеческое жильё было где-то рядом, что и радовало и пугало девушку. Вдруг в вечерних сумерках послышались необычные звуки — вдалеке бил бубен, свистели дудки, взлетали к небесам крики, весёлый смех — с раннего детства девушка не слышала ничего подобного. Наконец, за очередным поворотом блеснул огонёк — в полутьме показались чёрные бревенчатые избы, крытые соломой, нагороженные тут и там заборы из жердей. Огонёк светил из бани, возле неё стояла толпа девушек, они смеялись и разговаривали, но музыка играла где-то далеко, в глубине селения.

«Гадают», — подумала Мишна, — «Сегодня же праздник, в нашем селе тоже гадали и коляды творили. До этого проклятого Фавна». Ноги сами собой понесли усталое тело быстрее — сгорбившись, закутавшись в накидку, тесно прижав локтем холщовую суму, девушка представляла собой жалкое зрелище. Наконец, местные девчонки её заметили, несколько секунд молчали, потом закричали, завизжали, кто-то побежал в ближайшую избу — оттуда уже выскакивали парни, на ходу накидывая полушубки, кафтаны. Они хватали вилы, топоры, у одного толстого молодчика с рыжими усиками блеснула сабелька — все побежали к пришлой, чужой, явившейся из лесу, из тьмы.

— Стой, не подходи! — взял на себя командование рыжий, — А вдруг нечисть, оборотень? Ты кто такая? — закричал он.

— Из погорельцев я, люди добрые! Замёрзла, сейчас помру!

— Тихо вы, — оттолкнул рыжий девчонок. — Не лезьте, вдруг укусит!

— Из деревни я, из Гранёнок! Погорели мы!

— А ну-ка, возьмись рукой за клинок! — скомандовал старший, по всей видимости, новичок из дружины, — Нечисть стали не переносит!

Все затаили дыханье, смотрели. Мишна красной замёрзшей рукой дотронулась до сабельки, провела пальцем по кованой неровной поверхности. Ничего не произошло. Толпа выдохнула, зашепталась, потом заговорила.

— Гранёнки, говоришь? Там же изб много — больше десятка! Однако, я что-то плохое про то село слышал, — заважничал рыжий, красуясь перед девицами. — Слышал — как старый пам помер, там все запили дурным запоем! Вот, деревню и спалили! А что, все погорели?

Девчонки засмеялись, заговорили громче — то беда была известная, человеческая, куда ближе и понятнее, чем страшная нечисть.

— Все погорели! Я у дядьки Аникея жила, пришла из лесу с хворостом — глядь, одно пожарище! Дядька-то ещё жив был — но потом помер, угорел.

Девушки заговорили громко, запричитали, сразу же заглушили голоса парней — кто-то утирал слезу, нахлынувшую от страшного рассказа, кто-то накидывал на плечи Мишны свою шубку — бедную, из рыжей лисицы. Толпа подхватила девушку, повела по дороге. Парни отстали, о чём-то спорили, махали руками, видимо, решали, что делать с приблудой — жизнь погорелицы на новом месте начиналась без особых потрясений и страхов.

Чем глубже заходила стайка девчонок и парней вглубь слободы, тем чаще встречались толпы колядующих, весело поющих, с мешками, в вывороченных наружу тулупах, в страшных масках, с раскрашенными лицами — народ гулял. Наконец, на фоне тёмно-фиолетового неба вырос высокий забор. «Так вот почему селение называют городом! Вон, какая ограда!» — подумала девушка, и в это самое время из ворот вышел стражник, зевнул, уставился на толпу молодёжи.

— Кто такие? Слобода? Не велено в город ночью!

— Тут погорелица пришла! Мишна с Гранёнок!

— Да куда же я её дену? — страж покачнулся, на его красной роже появилось недоумение, сменившееся раздражением. — Пир закончился, дружинники гуляют в слободах. Скоро уже ворота закрою! Кто опоздал — я не виноват! Впрочем, что это я? Ну-ка, девица — заходи! — вдруг переменил своё мнение привратник.

— Мы завтра придём, узнать, как она! Ой, шубку снимай, подруга — уже пришли! Согрелась?

Подростки заговорили, перебивая, друг дружку, засмеялись, пообещали завтра обязательно проведать девушку, узнать, что и как. Но, всем уже хотелось домой — гадать, гулять с мешками по избам, распевая песни, рассказывать и слушать страшные истории. Как это и бывает, через минуту все забыли о бедной Мишне, пришедшей ночью, по зимней дороге из неведомого леса.

В сторожке было дымно и холодно — печь протопилась, в щели между брёвнами сильно сквозило — при строительстве пожалели сухого мха. Стражник заворчал, приоткрыл печную дверцу, подбросил пару поленьев — они занялись ярким пламенем, осветили убогую обстановку: полати, на которых спал лицом к стене второй страж, громко храпя, и ворча во сне; колченогий стол, широкую лавку перед ним. На столе стояли две кружки, крынка, лежала луковица, разрезанная пополам и чёрный хлеб — сухой, но всё ещё ароматный. Мишна сглотнула набежавшую слюну, желудок поднялся к горлу и вновь провалился вниз, к рёбрам.

— Ты что, голодная, что ли? — нетрезвый стражник, дыша луком и брагой, подтолкнул девушку к столу. — Бери, угощайся!

Мишна взяла луковицу — та хрустнула под зубами, горький сок брызнул на столешницу, заела сухой чёрной горбушкой, с торчащими на корочке зёрнами тмина.

— Эй, Кмит, поди-ка, посторожи! Скоро наши богатыри со слобод потянутся. Нагулялись, небось!

Вышеупомянутый Кмит сел, разлепил глаза, потёр их грязными ручищами, пошевелил моржовыми усами, уставился на Мишну:

— Ой, девка какая-то! Откель она взялась, Суроп? Не наша?

— Приблуда, говорю! Иди уже, потом разберёмся, я уже настоялся, замёрз!