Игра на чужом поле. 30 лет во главе разведки - Маркус Вольф

Новый 1914-й?

Те, кто связывал свои иллюзии с политикой разрядки Вилли Брандта, быстро отрезвели в эру Гельмута Шмидта. Руководство СЕПГ не было обеспокоено сменой канцлера в Бонне. Прагматика Шмидта, казалось, легче было принимать в расчет, чем визионера Брандта. Кроме того, мы делали ставку на то, что годы правления Шмидта сочтены.

Несколько месяцев спустя после выборов 1976 года с разочаровывающими для СДПГ результатами Герберт Венер сообщил своему другу Эриху Хонеккеру через Фогеля, что Шмидт находится в политическом, физическом и личном кризисе “небывалой до сих пор глубины”. Венер полагал, что “возможно самое худшее”. Во всяком случае, коалиция вряд ли протянет дольше 1980 года, доверительно сообщил он своему связному Вольфгангу Фогелю.

Сообщения Фогеля и Шалька стали любимым чтением Мильке. Опираясь благодаря этим контактам на свою исключительную осведомленность, он надеялся обеспечить себе преимущество во внутреннем политическом противостоянии в руководстве СЕПГ. От случая к случаю информацию о разговорах с Венером и другими ценными источниками Фогеля или Шалька он показывал и мне или ограничивался устными намеками на них. В этой тартюфовой игре он, однако, не учел, что и моя служба имела непосредственный доступ к этим политикам, например через Карла Винанда. Этот источник подтверждал мрачные прогнозы относительно будущего социал-либеральной коалиции. Осенью 1979 года Винанд сообщил о доверительном разговоре между Шмидтом и Штраусом, в котором обсуждалась возможность большой коалиции после выборов будущего года. В таком варианте Штраус должен был стать вице-канцлером.

Хонеккер написал на полях этого сообщения: “Штраус тоже будет не хуже, чем коалиция СДПГ — СвДП”.

Между тем Хонеккер пытался использовать связи между ГДР и ФРГ на официальном и доверительном уровнях. Однако устойчивое недоверие Москвы к слишком далеко идущему сближению двух германских государств постоянно сдерживало шефа СЕПГ. И Хонеккер, подобно своему предшественнику Ульбрихту, с озабоченностью наблюдал за тесными контактами некоторых социал-демократов с Москвой. Он, естественно, опасался, что Федеративная республика и Советский Союз договорятся за спиной ГДР по германскому вопросу.

Это недоверие подогревалось информацией Герберта Венера. Председатель фракции СДПГ постоянно предостерегал от московских и боннских интриг против ГДР. В этой связи он назвал поименно посла Валентина Фалина, его заместителя Квицинского и его политического советника Португалова. Венер считал, что на западногерманской стороне с одобрения Москвы интригует против ГДР его товарищ по партии Эгон Бар. Сообщения, которые осложняли отношения между ГДР и ФРГ, согласно Венеру, из Москвы часто доставлял именно Бар, и, по его сведениям, они были четко авторизованы Брежневым.

На этом фоне началась тщательно маскируемая возня вокруг встречи между Хонеккером и Шмидтом. Хонеккеру эта встреча была желательна, поскольку сулила укрепление его престижа и консолидацию внутри ГДР. Москва тормозила, Шмидт медлил.

Мильке также чувствовал интригу, которая препятствовала осуществлению германо-германской встречи в верхах. Он полагал, что за ниточку тут дергает Эгон Бар. Министр, бравший в расчет только Венера, не хотел учитывать очевидные факты, которые ему были известны из наших информационных сводок. Он проигнорировал их даже тогда, когда Венер передал ему через Фогеля в высшей степени секретную запись канцлера Шмидта от 10 апреля 1977 г. Эта бумага свидетельствовала, что Шмидт как концептуально мыслящий стратег отводил ГДР в списке приоритетов место далеко не из первых.

Я тогда записал в своем дневнике: “Если бы наши дилетанты на самом деле прочитали и поняли этот документ, у них не осталось бы никаких иллюзий. Для реалистически мыслящего канцлера после связей с США отношения с Советским Союзом имеют абсолютно первостепенное значение. Затем следует многое другое и только после этого в силу своей чрезвычайной сложности — отношения с ГДР, и то, если он из этого хоть что-нибудь сможет извлечь… Мы должны в нашей стране наладить экономику и устранить другие причины существующего недовольства, а не совать так далеко свой нос. Не исключено, что в скором времени подует холодный ветер”.

К сожалению, я оказался прав. Если после заключения восточных договоров слово “разрядка” стало конъюнктурным, то в 1979 году политический ветер стал заметно прохладнее. Опять ужесточилась конфронтация, и быстрее, чем когда-либо, стала раскручиваться спираль гонки вооружений. Впервые ракеты с атомными боеголовками стратегического назначения размещались на немецкой земле, то есть в непосредственной близости от водораздела между военно-политическими блоками.

В обстановке все более обостряющейся холодной войны Москва буквально аллергически реагировала на планы встречи Хонеккера и Шмидта. По советскому образцу Хонеккер дал согласие в 1976 году на избрание его председателем Государственного совета. Как и в случае с Брежневым, культ его личности стал приобретать гротескные и нетерпимые черты, а сам он все больше стал терять чувство реальности.

Эрих Хонеккер тешил себя иллюзиями, что проблемы германо-германских отношений можно решить в интересах ГДР своими силами. Повторяющиеся сообщения Венера о контактах между Москвой и Бонном, минуя ГДР, он комментировал спокойно: “Они ничего не решат без нас”. Это была его ошибка, но и я не был совершенно свободен от этой иллюзии. Последствий тотальной зависимости ГДР от Советского Союза я не представлял себе до конца. Связи со страной моего детства и юности, признание моей службы и ее достижений убаюкивали меня иллюзорным чувством партнерской равноценности.

С времен Сталина ГДР была объектом советских интересов, такой она оставалась и при Хрущеве, Брежневе, Андропове, пока Горбачев не передал ее НАТО.

В феврале 1980 года я вылетел в Москву с делегацией нашего министерства во главе с Мильке. Поводом была 30-я годовщина министерства, в связи с чем мы привезли ордена и медали для награждения ведущих офицеров КГБ. Председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов на торжественной церемонии отсутствовал. Было сказано, что он находится на плановом обследовании в больнице.

Тогда Мильке и я поехали в кремлевскую клинику в Кунцево, на окраине Москвы. Я знал Кунцево в годы моей эмиграции как дачный пригород, где отдыхало руководство Коминтерна. Недалеко от поселка в строго охраняемом лесочке у Сталина была летняя резиденция. За прошедшее время столица продвинулась сюда со своими новостройками. В больнице для высшей номенклатуры был специальный корпус, где лечились только члены политбюро. Больничные палаты дополнялись здесь жилыми комнатами и рабочими кабинетами.