Наследие Дерини - Кэтрин Куртц

Фульк поднял его с постели спустя несколько часов после рассвета, и выглядел он самым свежим из троих, поскольку единственный хорошо выспался. Райс-Майкл чувствовал себя не более отдохнувшим, чем когда лег вечером в постель. Он подозревал, что жар за ночь усилился, — вся правая рука казалась горячей и распухшей, — но он заставил себя подняться, умыться и одеться, ибо ему необходимо было показаться на похоронах Судри, во время торжественного приема и пиршества.

Перед похоронами Ран неожиданно собрал всех королевских приближенных в зале, чтобы выслушать отчеты о состоянии торентских войск и составить окончательные планы на завтра. Райс-Майкл старался внимательно слушать, отмахнувшись от заботливых вопросов Стевануса, поскольку он не хотел, чтобы лекарь велел ему лечь в постель. Однако, выпив немного эля, которого ему совсем не хотелось, и прожевав пару кусочков хлеба, он все же согласился принять еще одну дозу болеутоляющего. Как он и опасался, заупокойная месса по Судри Истмаркской длилась целую вечность. Его колотил озноб, и он кутался в свой алый плащ с фибулой Халдейнов на плече, а потом ему делалось так жарко, что он едва удерживался, чтобы не сбросить с себя всю одежду. В крохотной часовне народу набилось битком. Люди стояли плечом к плечу от стены до стены и даже в дверях. К окончанию богослужения у Райса-Майкла кружилась голова, но он даже не мог сбежать оттуда в числе первых, поскольку герцог Грэхем ухитрился сообщить ему по пути в часовню, что нашел священника, некоего отца Дерфеля, абсолютно достойного доверия, который согласился засвидетельствовать документы. Однако именно король должен был обо всем с ним окончательно договориться.

Священник скрылся в крохотной ризнице вместе со своими алтарными служками, и лишь один мальчик остался, чтобы погасить свечи на алтаре. Скоро часовня опустела. Ран и Манфред вышли вслед за скорбящим семейством, и Грэхем сопровождал их по пути в парадный зал, но Райс-Майкл остался в церкви вместе с Катаном и Фульком, — а также попросил задержаться Стевануса, если вдруг кто-то начнет задавать вопросы, — и опустился на колени у алтаря, делая вид, будто молится… ожидая, пока служки выйдут наружу. Закрытый гроб Судри все еще стоял перед алтарем, и четверо крепких истмаркцев должны были опустить его в крипту, когда удалятся последние молящиеся.

Вскоре мальчики выбрались из ризницы, словно радостные щенки, и веселье их приугасло лишь на краткое мгновение, когда они завидели короля и с торопливыми неловкими поклонами устремились прочь из часовни, к ожидавшей их снаружи свободе. С легкой полуулыбкой Райс-Майкл покосился на своих спутников и поднялся на ноги. Ему понравилось то, что он смог с помощью магии узнать об отце Дерфеле во время мессы. От человека исходила аура доброты… качество, которое он не так часто встречал в вечно хмурых священниках Custodes, что обычно окружали его.

— Подождите здесь. Я хотел бы поблагодарить святого отца за эту мессу, — промолвил он. — Я задержусь всего на пару минут. Я знаю, что нас уже ждут в парадном зале.

Улыбка стерлась с его лица, когда он миновал гроб Судри, который истмаркцы уже начали сдвигать, вынимая из-под него подставки и перемещая саркофаг к открытой крипте. Глубоко вздохнув, он отворил дверь ризницы и вошел.

Священник по-прежнему был в стихаре и епитрахили, и стоял спиной ко входу, осторожно встряхивая и складывая черную ризу. Рыжеволосый, с аккуратной бородкой, возраст клирика было определить невозможно, даже когда Райс-Майкл увидел его вблизи. С некоторым удивлением священник воззрился на короля.

— Надеюсь, я вас не напугал, отче? — негромко произнес Райс-Майкл. — Насколько мне известно, его милость герцог Клейборнский должен был поговорить с вами сегодня утром… Или, возможно, накануне вечером.

Священник неуверенно кивнул и отложил в сторону ризу.

— Да, он говорил со мной, сир. И если то, что он сказал мне — правда, то вы очень сильно рискуете.

Райс-Майкл невесело усмехнулся и потер ноющую руку.

— Да, рискую, если мои советники обнаружат, что я сделал, пока я еще жив. Именно поэтому я вынужден просить вас сохранить все, что вам известно, как тайну исповеди. Разумеется, как только меня не станет, вы будете свободны от этой клятвы. Тогда вы должны будете как можно скорее обнародовать все, что знаете.

— Даю вам слово, сир, — священник слегка поклонился, правой рукой касаясь епитрахили.

— Благодарю вас. — Райс-Майкл вытащил многократно сложенный пергамент, который прятал внутри своей повязки, и передал его священнику. — Это набросок того документа, который я буду просить вас засвидетельствовать. С него было снято пять копий, которые надлежащим образом оформлены. Их должны подписать и поставить свою печать все заинтересованные лица, прежде чем смогу подписать я сам. Не возражаете, если я присяду, пока вы читаете, отче? У меня слегка кружится голова. Боюсь, рана начинает гноиться.

Священник торопливо подвинул табурет и помог Райсу-Майклу сесть, а затем подошел ближе к свету, лившемуся из узкого стрельчатого окна у маленького походного алтаря.

Шевеля губами, он прочел документ, с каждым мгновением бледнея все больше, так что даже веснушки выступили у него на выбритой тонзуре и на щеках.

— Сир, вы удостаиваете огромным доверием герцога Клейборнского и графа Марлийского, — промолвил он. — Я хорошо знаю их обоих, и полагаю их достойными доверия, но сознаете ли вы, что если этот документ вполне законен, — то есть если вы имеете право назначать таких регентов, — то сместить их уже нельзя будет никоим образом.

С тяжким вздохом Райс-Майкл покачал головой.

— Отче, если вы советуете мне быть осторожнее, то знайте, что я ухватился за эту возможность, потому что это мой единственный шанс. И мне остается лишь уповать на то, что я верно оценил этих людей. Как только мои советники вновь запрут меня в Ремуте, у меня не будет больше никакой возможности изменить условия будущего регентства… А если я откажусь возвращаться, или позволю друзьям удержать меня здесь, то моя жена и сын, и неродившийся младенец окажутся полностью во власти сановников.

— Что же касается законности этого документа, — пусть это решают другие, если и когда до этого дойдет дело, — продолжил он. — Я могу лишь постараться сделать все, что в моих силах, пока я еще жив, чтобы дать моим сыновьям лучших регентов, чем те, которые достались нам с братьями… если, вообще, им суждено иметь регентов. Разумеется, я молюсь, чтобы Господь позволил мне дожить до преклонных лет и увидеть, как сыновья моих сыновей играют у меня на коленях, и в старости со снисходительной улыбкой вспоминать о тревогах этих дней. Но я не питаю особых иллюзий насчет того, какая судьба постигнет меня, едва лишь моя супруга-королева разрешится от бремени… В особенности, если это окажется мальчик, а я думаю, что так оно и будет.