Рукопись, найденная в чемодане - Марк Хелприн

Еще четыре сотни, и я начал чувствовать усталость, но чем сильнее становилась эта усталость, тем неистовее разгоралось во мне пламя решимости. Меня омывали волны наслаждения, порождаемые этим небывалым напряжением. Мышцы мои сжались и зудели, как у того, кто в полную силу потрудился сверхурочно, и это заставляло меня задумываться, буду ли я назавтра в состоянии пилотировать С-54 в Ньюфаундленд, как мы планировали.

– С клетью сорок семь покончено, – доложил я Осковицу.

– О, хорошо, э-э… Бабуин, – отозвался Осковиц. – Завтра приступишь к клети сорок восемь.

– Нет, Шерман, – трезво, серьезно и спокойно сказал я, воспринимая собственные слова как мачете, прорубающиеся через удушливые джунгли, за которыми простирается открытое море.

– Нет?

– Нет, Шерман.

– Почему это нет?

Я помедлил. А потом мягко сказал:

– Шерман, ты меня больше никогда не увидишь.

Я улыбнулся, кивнул и направился к лифту.

Стояла как раз пора ураганов. Бейсбольные матчи отменялись из-за дождя, пляжные домики были заколочены, а раскачивающиеся суденышки бесполезно торчали возле причалов. Я пытался убедить Смеджебаккена помедлить с вылетом, но он хотел следовать графику.

В то время как я вникал во все детали переселения сам, он, будучи более приспособленным к общению с людьми, более доверчивым и более расположенным к работе в коллективе, препоручил другим те задачи, об которые я обломал зубы, заполняя требуемые формы по-португальски и простаивая по полтора часа в очереди в почтовом отделении среди конторщиков, читавших бульварные романы, болтавших о бейсболе и жующих креветочные палочки. Терпеть не могу бразильские креветочные палочки: воняют они почти так же отвратно, как кофе. Но хуже всего – это китайские «голубки». Как-то раз в Сингапуре я надкусил такого «голубка» и на неделю слег в больницу.

Смеджебаккен съездил в некую европейскую столицу и нашел там заправилу всех столичных дел, к которому и обратился со своим предложением. Ему требовалось гражданство и новые паспорта для себя, своей жены и своей дочери. Ему требовался замок неподалеку от столицы, который был бы уединенно расположен в парке. Ему требовались дорогостоящие переделки в этом здании, включая сооружение крытого бассейна. Ему требовались расторопные и достойные доверия слуги, летний дом на побережье, несколько автомобилей, зарегистрированных на его новое имя, и скромное, но элегантное пристанище в уютном пригороде столицы. И ему требовалась защита правительства, буде таковая понадобится.

«Вы что, диктатор? Я вас не знаю», – прозвучало в ответ. Это предположение опровергнуть было легко, но за ним последовало другое, заставившее Смеджебаккена слегка замешкаться: «Или вы преступник?»

– В этой стране, названия которой я не могу огласить даже вам, – рассказывал мне Смеджебаккен, – живут моралисты. Школьники там узнают о категориях нравственности так же, как школьники в Америке узнают об обычаях индейцев. Так что я ему сказал: «С моральной точки зрения я не преступник, ибо присвоил богатство, нажитое неправедным путем. Я также невинен, как святой Франциск Ассизский». «Святой Франциск Ассизский?» – переспросил тот. В конце концов, это ведь странное сравнение. «И каждый, кто оказывает мне помощь, может не беспокоиться о нравственной стороне вопроса. Тот, кто оказывает мне помощь, получит не только достойное вознаграждение, но и сознание чистой совести».

Смеджебаккен сказал мне, что тот, с кем он говорил, стал втягивать в себя воздух, пока его грудная клетка не раздулась на манер надувного матраса. Он быстро согласился и высчитал размер своего гонорара.

По сегодняшним ценам на золото начало новой жизни обошлось Смеджебаккену в 35 миллионов долларов, из которых 10 миллионов пошли «надувному матрасу», но дело того стоило. Если предположить, что он сохранил остальное золото, то теперь у него имеется по меньшей мере 250 миллионов долларов на карманные расходы.

Со мной дела обстоят несколько иначе. Мне необходимо заниматься всем лично, и я очень бережлив, почему и располагаю теперь остатком примерно в 324 миллиона долларов, пусть даже они и спрятаны в труднодоступном месте. Хотел бы я последовать примеру Смеджебаккена, но в европейских кругах меня слишком хорошо знали, так что я вынужден был укрыться у антиподов, где меня никто не знал и где все было поставлено с ног на голову.

Поскольку надо было внести платежи, дать взятки чиновникам, проследить за ремонтом замка и строительством бассейна, Смеджебаккену требовалось переправить золото через Атлантику осенью, а сентябрь – это лучшее время для перелета через Северную Атлантику.

Мне этот сезон сулил некоторый риск. Сразу же по возвращении из Глен-Ларне предстояло загрузить самолет, добраться до Форт-Майерса, пересечь Карибское море, долететь до Амазонки и продолжить полет по ту сторону реки. В полностью загруженном самолете не предвиделось запасного бака с горючим, а это означало, что нельзя будет ни облететь циклон, ни «перепрыгнуть» через него.

Вечером я встретился со Смеджебаккеном, чтобы основательно подкрепиться перед загрузкой золота со служебного поезда Транспортного управления на грузовик с прицепом, у выхода из ответвления подземки в районе Вашингтон-Хейтс. Мы всегда хорошо питались в своем авиационном музее – олениной, свежей кукурузой, шпинатом, базиликом, мясным бульоном, – но по такому случаю решили прибегнуть к гоголю-моголю и бутербродам с отварной телятиной.

Мы сидели за стойкой закусочной на углу Бродвея и 100-й, в том районе, который я прекрасно знал еще со времен бытности моей посыльным. Хозяин, живая копия Отто Преминджера, не отходил от нас далее чем на четыре фута, поэтому в разговоре нам приходилось прибегать к эвфемизмам.

– Как у нас с лифчиками? – спросил я у Смеджебаккена.

– Полный порядок, – сказал он.

– А никто не подсматривал?

– Никто. Пока работал – устал. У меня до сих пор все мускулы сводит. А как вы?

– Ничего. Я ведь всего лишь бросал их в дыру.

Видно было, что Отто Преминджер так и навострил уши, однако пытался скрыть от нас свой интерес, протирая стаканы и глядя в пространство. Едва ли это заслуживало беспокойства, так как он никоим образом не мог знать, о чем мы говорили.

– И где сейчас они? – спросил я.

– В туннеле.

– Мы перевезем их, когда стемнеет.

– Почему не сразу же, как туда доберемся? – спросил Смеджебаккен.

– Полицейские в Нью-Джерси из-за своей подозрительности давно стали притчей во языцех, они так и кишат на дорогах. Днем лифчики могут привлечь внимание. Лучше перевезти их ночью.

– Чертовски хочется надеяться, что колеса не спустят, – сказал Смеджебаккен. – Не думаю, чтобы родился такой богатырь, который смог бы поднять эту телегу. Нам придется снимать все лифчики и укладывать их на обочине.

– Не волнуйтесь, – утешил я его. – Завтра к этому времени вас уже будут укрывать дремучие леса Ньюфаундленда.

Я не очень хорошо управляюсь с многомоторными самолетами. Собственно, до С-54 я ни на одном из них не летал. Так, прочел несколько руководств и много думал об этом, прежде чем мы полетели обратно в Нью-Джерси, но такого рода вещи действительно требуется изучать по программе, отрабатывая маневры под водительством опытного инструктора. К несчастью, мне приходилось делать все впервые.

Мы были совершенно уверены, что погибнем при взлете, когда самолет по-идиотски чиркнул по взлетно-посадочной полосе кончиком левого крыла. К тому времени я настолько растерял практику вождения даже и одномоторных самолетов, что, по-видимому, стал считать кончики крыльев чем-то вроде башмаков.

Посадка тоже была далеко не блестящей. Никогда я так не нервничал, как на усеянной одуванчиками полосе Музея авиации Рамапо, и меня ужасала перспектива сажать этот самолет с полной загрузкой. Тем не менее, подвергая риску собственные жизни, мы со Смеджебаккеном отказались оставить даже и единый брусок. Мы поставили перед собой задачу, и деньги были не столько итогом, сколько средством ощутить завершенность дела. Вероятно, большинство воров сочли бы наш подход непостижимым.

Всем нашим числам надлежало быть круглыми. Все наши временные отметки должны были соблюдаться в точности. Те, кто никогда ничего не крал, думают, вероятно, что крадут из-за того, что в чем-то нуждаются. Это не так. Крадут по той же причине, по какой совершают другую работу или рискуют, – и, поверьте мне, кража есть не что иное, как работа. Кражи совершаются по той же причине, по какой фигуристы готовятся к Олимпиадам, композиторы сочиняют музыку, а водители-дальнобойщики из кожи вон лезут, чтобы быстрее добраться до пункта назначения.

Здесь присутствует точно та же искра, которая заставляет фабрики работать круглосуточно, побуждает упряжную собаку десять часов кряду радостно мчать сани по холоду, в котором замерзает дым. Та самая искра, что заставляет машины петь, а кровь – струиться по жилам.