Теория снежного кома (СИ) - Моран Фэя

Я сглотнул. Как объяснить ей, что вся та жестокость с моей стороны была лишь защитной реакцией? А потом и попыткой оттолкнуть её, спасти от себя самого?

– Да, – выдавил я наконец.

Милана села передо мной. Медленно опустилась на каменную поверхность.

– Я ненавидела тебя после того поступка, думая, что ты самовлюблённый kazlina, который просто хотел потешить своё самолюбие за мой счёт. И вместе с тем я не понимала, почему ты решил обойтись со мной именно таким образом, когда можно было поступить иначе.

По моему телу пробежала дрожь, едва я вспомнил тот день. Самый ужасный в моей жизни.

Но я молчал. Не хватало смелости для того, чтобы заговорить.

– Ты ведь знаешь, что я никогда не была таким открытым человеком, чтобы кидаться своими переживаниями направо и налево, – продолжила Мила. – И когда я… решилась признаться, это далось мне очень тяжело. Я так долго собиралась с духом… А твой поступок просто разорвал меня на части. Именно тогда, когда я этого не ожидала. Когда была наиболее уязвима.

Вспомнился школьный коридор. Она. Много подростков вокруг. И я. Ублюдок, который на глазах у всех высмеял её признание в любви. Я был чертовски напуган самой мыслью о том, чтобы подпустить её к себе настолько близко.

Потому что, как заметил Кенни, она напоминала Илая. И эта трагедия в купе с моей биполяркой… Это была ядерная смесь, которая овладела моим долбаным языком. Моим сердцем.

Мне стало дурно от этих воспоминаний, и я не смог больше этого выносить.

Потянувшись к Милане, я взял её за руки. Холодные, дрожащие. И наконец осмелился найти взгляд бирюзовых глаз. В них плескалась боль, как будто она прокрутила в голове тот день заново, со всеми подробностями.

– Мы были лучшими друзьями, – сказала Милана, не обращая внимание на моё действие. – По крайней мере, я всегда считала тебя другом. С того самого дня, как я появилась в школе, и ты помогал мне освоиться… И что я могла поделать, если влюбилась в тебя? Я не была в этом виновата. Так бывает. Даже такие чёрствые люди как я могут влюбляться, представь себе… И если ты действительно повёл себя так, чтобы просто оттолкнуть меня, из-за своей болезни…

Её слова были как удары ножом. Каждый удар – точно в цель. На костре потрескивали поленья, отбрасывая блики на её лицо, и в моменте мне показалось, что её глаза заблестели от собравшейся в них влаги. Я покачал головой, глядя на маленькие руки, которые держал в ладонях. Мягкие и приятные.

– Ты понятия не имеешь, что значит человек с биполярным расстройством, – хрипло отозвался я. – Не до конца себе это представляешь. Ты не представляешь, сколько боли я доставил родителям своей болезнью… А ты… Ты заслуживала лучшего, чем это подобие человека в моём лице. Мне не суждено было любить тебя в ответ. Так тоже бывает. Не всякая любовь взаимна. И я не хотел втягивать тебя в этот хаос, в этот ад, который я называю своей жизнью. Ты заслуживаешь спокойствия, счастья, стабильности. А я… я могу дать тебе только боль.

– Titakoydurak, – перешла она опять на свой марсианский, который я обожал слышать с её уст. – Кто сказал тебе, что мне нужно спокойствие? Или что я боюсь болезни? Я всегда знала тебя, Эйс. А ты знаешь меня. Даже скрывающуюся за маской меня.

Её слова ударили меня в самое сердце. Сильнее, чем любой упрёк, чем любое обвинение. Я смотрел в её глаза, видя в них не жалость, не сочувствие, а что-то гораздо большее.

В горле встал ком.

Я потянулся к её лицу, на этот раз неуверенно, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Мои пальцы коснулись её щеки. Мягкой тёплой кожи.

– Милана… – прошептал я, не в силах отвести от неё взгляд. – Я не понимаю…

– Я сама уже давно ничего не понимаю, – прошептала она в ответ.

Милана прикрыла глаза, её ресницы дрожали, словно крылья бабочки. Между нами повисла напряжённая тишина. Воздух словно наэлектризовался, вибрируя от невысказанных слов, от подавленных эмоций. Три года обиды и непонимания – всё это сконцентрировалось в одном мгновении.

Мне захотелось поцеловать её. Очень. Когда всё тайное стало явным, когда я открылся ей полностью… Мне чертовски захотелось поцеловать её. Как будто поставить точку в этой истории с ненавистью, прошедшей долгий путь к этому самому мгновению.

Но Милана отстранилась, открыв глаза, и моя мечта разлетелась в пух и прах, а в душе поселилось глубокое разочарование.

Я ужасно соскучился по её губам. Они были нужны мне даже больше, чем таблетки. Даже больше, чем моя любимая доска. Если бы передо мной встал выбор – отдать кому-то доску взамен на бесконечный запас поцелуев с Миланой, я бы бросил своё увлечение сноубордингом навсегда.

– Нам пора спать, – сказала она внезапно. – Иначе не успеем встать пораньше и вернуться в шале.

Я согласно кивнул, с трудом скрывая досаду.

Вот так просто она прервала беседу. Как будто ничего и не было. Как будто это был просто пустяковый повседневный диалог.

Мне не хотелось возвращаться обратно. Хотелось остаться с ней в этой пещере, потому что всё только запуталось ещё больше. Я не понимал, закончена ли наша вражда, и я могу теперь не притворяться, или она всё ещё обижена на меня и разочарована больше, чем была.

А ведь всё могло обернуться по-другому, не будь я болен.

25. Уроки любви

Милана

Мы проснулись довольно рано. В шесть часов утра.

Фелисити, лучась энергией, встала первая и принялась будить нас с такой суетой, словно надвигалось нечто катастрофическое, способное смести нас с лица земли вместе со всеми пожитками. Её энтузиазм выглядел чуть ли не бредом на фоне моего состояния.

Откровения Эйса не давали мне покоя всю ночь. Я сомневалась, что мне удалось сомкнуть глаза хоть на минуту. Его слова, его взгляд, полный боли и раскаяния, его осторожные прикосновения – всё это бесконечно прокручивалось в моей памяти, превращая мысли в вихрь противоречивых эмоций.

С одной стороны, меня захлёстывала волна негодования. Гнев на него за молчание, за годы, прожитые во лжи, за ту стену, которую он воздвиг между нами. За то, что он позволил мне верить в его равнодушие, в то время как сам изнутри сгорал от чувств, которые боялся показать.

Но гнев переплетался с чем-то другим, более глубоким. С пониманием. Я видела в его глазах не только боль, но и страх. Страх быть отвергнутым. И эта уязвимость, которую он наконец мне открыл, разрывала меня на части.

Потому что, как оказалось, за ней скрывалась вовсе не ненависть. И осознание этого факта вместо облегчения наполняло меня странной тревогой.

Что теперь? Куда дальше?

– Хватит сидеть! – воскликнула Фелисити. – Нам надо идти!

Она выглядела как наивный ребёнок, который ничего не замечал вокруг. Неужели она в самом деле не поняла, что произошло вчера ночью? Действительно ничего не слышала? В воздухе тогда висело такое напряжение, что я даже забыла, что она была в одной с нами пещере. А теперь мне даже непонятно, должна ли я стесняться от мыслей, что Фелисити могла расслышать нашу беседу с Эйсом, или же я должна наплевать на это и подумать о вещах гораздо более важных?

Так странно.

Три года назад, когда Эйс высмеял моё признание в любви на глазах у всей школы, мне казалось, что теперь он навечно мёртв для меня. Это было такое унижение, такое отвратительное чувство… Он смеялся надо мной, а его тогдашние школьные друзья поддержали его. А потом, когда я сбежала оттуда, на меня ещё долгое время указывали пальцем, вспоминая о том случае. Я стала местным шутом. И ненавидела Эйса Муди не столько за то, что он отверг мои чувства, сколько за то, что так опозорил меня, окунув в грязь.

Мы перестали общаться так же резко, как и начали.

А когда я закончила школу и поступила в университет, то по ошибке решила, что моим кошмарам, о которых не знали даже Анжелика и папа, пришёл конец.