Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине - Сергей Владимирович Волков

баржа и открыла свое огромное, китоподобное темное чрево… Железный кит наглотался до отказа учеными и учебными книгами, богатой беллетристикой. Астрономическими, физическими и химическими приборами. Кухонной и столовой посудой… Бочками сала, клетями кур, петухов и уток… Усталые и измученные грузчики закрыли это чрево тяжелыми люками и ввели по сходне последних трех коров.

Все остальное богатство, скопленное трудом многих, многих поколений, все эти вещи, к которым привык с детства, в которые вошла частица души, вся эта красота любимых картин и близких сердцу книг оставлялась навсегда во владение врагу. Не поймет он ее, разобьет грубою рукою, растопчет нежное, любимое и дорогое грубой и дерзкой ногой.

30 октября 1920 года. Наступило утро Зиновии Богонравы. И видно, так нравилось Богу, чтобы в этот день мы покинули родную землю. Ибо этим путем Господь спасал нашу жизнь и, как некогда святому Иосифу, сказал Он: «Возьми отрока моего и Марию, Матерь Его, и беги с Ними в Египет, пока не положу к ногам Его врагов Его».

Так и мы, взяв отроков наших, вывели их из дома и увели в Африку, где лежит Египет, сохранивший Господа нашего. Но как тяжело, как горько было покидать дом свой.

Маленький портовый катерок принял нашу баржу на буксир, огласил воздух резким свистом и медленно отошел. Перекрестились. Поплыли. Все невольно повернулись лицом к корпусу. Высокий белый дворец, широко развернув свои крылья по серой горе, холодным белым золотом бесстрастно смотрел с высоты и все уменьшался в размерах. На пристани горько плакала одинокая старушка – бабушка кадета. Плакала Старая Русь…

С левого борта вырос громадный серо-стальной борт дредноута «Генерал Алексеев»[260]. Наша черная баржа доверчиво прижалась к нему.

Гардемарины корпуса, выгрузившись на линейный корабль, сейчас же заняли караульные посты – на вахтенном мостике, у башен, у бомбовых погребов, у ответственных механизмов машины и других важных мест корабля, который все еще нес на себе матросов, из коих многие были тайными врагами и могли принести кораблю непоправимый вред.

Устроив помещение для кадет, я поднялся на палубу и подошел к куче книг, разбросанной по большому участку. На юте под тентом, бивуаком, среди корзин, перин, сундуков и утвари, стояли дамы, девушки и дети, наблюдая за выгрузкой вещей и погрузкой угля.

«Война и мир» Льва Толстого, «Евгений Онегин» Пушкина, «Герой нашего времени» и «Демон» Лермонтова, «Три сестры» и «Вишневый сад» Чехова, «Бесы» Достоевского, – все эти имена и названия бросились мне в глаза из этой кучи на черной палубе, и, машинально прочитывая названия, подумал я: «Война» с врагами внутренними, «Мир» с врагами внешними, «Татьяны Ларины» и «Онегины», «Наташи Ростовы», все эти «Анны Каренины» и милые девушки Гончарова «Веры» и «Марфиньки», героини Тургенева «Елены», «Лизы» стоят здесь на юте, чтобы отплыть на чужбину, с ними уходит «великая Красавица Россия», царственная, полная величия и красоты. Она уходит от «Героя нашего времени» – грядущего и пришедшего «Хама», «Бесы» Достоевского овладели Русской землею, и «Мертвые души» Гоголя наполнят ее города. Развернется широко «Фома Гордеев», и затопчат «Босяки» Горького русскую культуру. Воцарится на родной земле «Царь Голод» Леонида Андреева и со смехом пропляшет жизнь «его» человека.

Красный «Демон» Лермонтова будет соблазнять Чистую «Тамару» и обратит ея взор молитвенный от Святой Иконы на свое лицо. Люди «Мертвого Дома» Достоевского, сбросив цепи с себя, закуют Россию в цепи свои, обратят богатый, чудный край в «Мертвый Дом» и кладбище.

Не оправдалась мечта Чехова: не расцвел «Вишневый сад» на Руси, не нашел «Дядя Ваня» своего отдыха, не утешились «Три сестры» – Девы русские. Не зацвела «зеленая палочка», Левушкой Толстым посаженная среди трех берез, – не настало на Руси Царства Божия. «Волчьей ягодой», ядовитою, красною, покрылась русская земля, и наелись ею голодные. Отравилась любовь. Заменилась она братоненавистничеством.

Так говорили книги, кучею наваленные. Нарастала новая – книги учебные по 24 учебным предметам. И не знали еще тогда грузившие их кадеты, грузчики, что, пройдя все эти предметы и добавочные: носильщика, маляра, повара, портного и прачки, они еще, быть может, и не дойдут до офицерского чина, а будут только рабочими на фабриках или шоферами такси; они ведь шли в полную неизвестность.

Поздно вечером баржа Морского корпуса была выгружена и медленно покачивалась, черная и пустая, у высокого борта «Генерала Алексеева».

Из Севастополя в открытые иллюминаторы доносился гул и шум: там у пристаней и на рейде шла спешная погрузка угля, воды и тысяч беженцев.

На набережной кричали люди, прощаясь с родными на пароходах. Там, в недрах октябрьской ночи, разрывались сердца и души, отрывались и сцеплялись руки, горячие, сладкие поцелуи смешались с горькими и едкими слезами. Ломались Семьи, Дружба, Любовь, привязанности и привычка. Уезжал молодой внук, оставалась старая бабушка, уезжал муж, оставалась жена, уезжали дети, оставались родители, уходили отцы, оставались дети, уезжал жених – рыдала его невеста, на груди у друга плакал старый друг… Провожала сестра дорогого брата.

Но погрузка еще не окончилась. То и дело приходили из порта буксирные пароходы, шлюпки и баржи, груженные амуницией, ружьями, походными кухнями и даже автомобилями. Два темно-синих лакированных, с зеркальными сверкающими стеклами и никелированными фонарями, высоко поднимались и опускались у борта на разгулявшейся волне.

Старший офицер хватался за голову и разводил руками, не зная, как и куда разместить все это необычное и странное столпотворение из людей, вещей и животных. Барские и матросские собаки бегали по палубе. На баке у носовой башни мычали три корпусные коровы. Забитые в клетки и ящики, кричали петухи и куры. Только к вечеру, нагрузившись до отказа, «Генерал Алексеев» снялся с якоря и медленно-медленно двинулся могучей бронированной массой в темную даль, разрезая стальным форштевнем тоже могучие черные волны.

Было 10 часов вечера последнего дня октября, когда белые армии, флот и их семьи покинули родную землю и вместе с горючими слезами жгучей боли расставания с матерью-Родиной, которыми обливались тысячи сердец этих русских людей, в тех же сердцах билась тайная радость, дрожало ликование, что вот наконец-то ушли, спаслись, вырвались на волю из лютых когтей красного «человека-зверя».

Крестились, плакали, улыбались, смеялись, не отрываясь смотрели, стоя обнявшись на темной корме, на тонувшие берега Инкерманских и Мекензиевых гор, на мерцавшие огни родного города Севастополя.

Все дальше и глубже в черную ночь уходил линейный корабль, прислушиваясь по радио к приказаниям белого адмирала на крейсере «Генерал Корнилов»[261], наблюдавшего в Севастополе за выходом своего флота. Всю ночь один за другим выходили из порта груженные доверху корабли белой эскадры, и силуэты их