Янтарное море - Николай Асанов

Павел Михайлович оглядел всех. И, словно бы в ответ на его взгляд, все задвигались, заговорили.

— Лучше продержать шпионов всю зиму в Риге, — твердо сказал Егерс. — Дать им возможность выйти в эфир, но не сразу, несколько поманежить их, чтобы им не казалось, что тут только и ждали их пришествия. Выяснить через Приеде, каковы, собственно, дальнейшие намерения англичан. А исподволь готовиться и к переходу в лес, но идти туда весной, когда и в лесу можно наладить сносное существование. Не стоит очень уж торопиться с «услугами» английской разведке. Наоборот, я думаю, что, чем труднее будет шпионам зацепиться за «лесных братьев», тем дороже будет казаться их услуга англичанам…

Павел Михайлович остановил взгляд на Балодисе. Балодис был самым большим докой в лесной жизни. Когда-то он руководил действиями партизан, организовывал разведывательную сеть в тылу противника. А после войны ему пришлось выбивать из леса бандитские группы.

Август Янович посмотрел на генерала. В глазах промелькнула тень улыбки.

— Я думаю, нам нет нужды спешить навстречу желанию англичан. Да и шпионы станут покладистее, если потрясутся немного от страха. А Приеде их уже, по моему совету, напугал так, что они боятся выйти из дома. Операцию по переходу в лес готовить надо, но переходить только весной…

Предложение было принято.

На следующий день Павел Михайлович улетел в Москву.

Руководство всей операцией «Янтарное море» было возложено на полковника Балодиса.

А Павел Михайлович, занимаясь своими очередными делами, часто вспоминал тот, второй праздничный день ноября, когда он сидел в кабинете председателя Комитета госбезопасности Латвии. И вспомнив, брал трубку, звонил, спрашивал полковника Балодиса.

Балодис отвечал кратко: «Живут тихо». Или: «Вышли в первый раз в эфир. Текст радиограммы пересылаю»; «Начинают испытывать нужду в деньгах»; «Вилкс выходил искать родственников», «Лаува выезжал искать жену. Беседовал ночью, ушел удрученный»; «Вышли в эфир вторично…»

В конце апреля Балодис недовольно сказал:

— Лаува явился с повинной. Что делать?

Павел Михайлович усмехнулся в трубку, ответил:

— Подождите меня. Я должен быть скоро в Таллине. По дороге туда остановлюсь дня на два в Риге.

4

Да, многогрешный Лаува сидел перед следователем и исповедовался без запинок, без стеснения, без лишних слов и жалоб. Он чувствовал себя почти как католик перед святым отцом, пришедший на исповедь настолько своевременно, чтобы надеяться на полное отпущение грехов.

Павел Михайлович, войдя в кабинет следователя, сразу узнал Лауву. Описание, данное когда-то Янисом Приеде, запомнилось. Действительно, лавочник или мелкий служащий в отставке! Плохи, должно быть, дела у господина Силайса, если он пополняет свои школы таким материалом!

В комнате было прохладно, хотя за окном шумел яростный солнечный апрель. Лопотали деревья всеми своими зелеными язычками, хлопали в ладошки под порывом ветра; стучали девичьи каблучки, слышался веселый шум, какой бывает только в яркие весенние дни. Лаува сидел лицом к окну и рассказывал, время от времени страдальчески поглядывая туда, в зелень и весну, из которой ушел по собственному почину в эту комнату. Впрочем, пока все было хорошо. Встретили его вежливо, правда, большого интереса не проявили, но и в каталажку не сунули, сразу вызвали на разговор.

Следователь слушал внимательно. Не прерывал Лауву, когда тот пускался в философские откровения, не торопил его… И Лаува возблагодарил небо за то, что нашел, наконец, хорошего слушателя. В своей компании такие мысли, как сейчас, он высказывать не мог, приходилось молчать, лгать, таиться…

Больше всего Лауву поразило, что ни один человек по эту сторону границы не желал войны. А ведь Силайс утверждал, что стоит им, его посланным, оказаться в Советской Латвии, как их встретят с распростертыми объятиями и чуть не с развернутыми штандартами над головой. Откуда у Силайса такая уверенность, Лаува, ей-богу, не понимает. Наверно, от глупости…

…Когда он явился к собственной жене, которая всегда любила его и ждала столько лет, она встретила мужа с радостью, но стоило Лауве заикнуться о том, что на Западе есть могущественные силы, которые готовят войну, и что Лаува надеется на быструю их победу, — и жена взглянула на Лауву как на сумасшедшего…

А когда жена поняла, что он явился прямиком  о т т у д а, она просто потребовала, чтобы он немедленно шел в милицию.

Тогда он бежал из дома…

Но вот странное дело, после визита к жене Лаува вдруг потерял всякий интерес к тому, что ему надлежало делать. Он почувствовал себя лишним в том мире, в котором так долго жил. И не то чтобы на него повлияло долгое бездействие, жизнь тунеядца, да еще прикованного волей судьбы к четырем стенам. В разведывательной школе их учили и тому, как переносить подобное бездействие… Дело было в другом… Он хотел быть человеком с собственным именем и родиной, пусть ему и придется заплатить за это второе рождение какую угодно цену…

Эти признания не вызвали у Павла Михайловича большого интереса. Все шпионы говорили примерно одно и то же. Во-первых, стандартное обучение. Во-вторых, стандартное мышление. В-третьих, одинаковые причины появления перед следователем: или поимка или повинная явка. Павла Михайловича больше занимало, как прошла для этих людей длинная, тяжелая зима…

Лаува заговорил и об этом.

Сначала все было просто. Был дом, была еда, даже водка. Отдыхали, играли в карты, строили планы на будущее. Потом Вилкс попросил принести книг. То ли Приеде не понял, о каких книгах шла речь, то ли в Риге больше не издают таких книг, какие хотел бы читать Вилкс, только Приеде принес сочинения каких-то новых писателей, которые вместо приключений сыщиков и шпионов описывают истории самых простых людей, работающих как будто совсем неподалеку, то ли на заводе ВЭФ, то ли на велосипедном или где-нибудь в пригородном колхозе. Когда Вилкс высказал свое неудовольствие по поводу этих книг, Приеде сказал, что их в школе, наверно, учили правилу: врага надо знать! Ну вот и изучайте!

Из этой маленькой истории вышла настоящая чепуха. Пошли споры о прошлом, о настоящем, о будущем, пока Вилкс не приказал выкинуть книги. Но от этого легче не стало.

Однако жили-то они на родине, и родина постоянно напоминала, что жизнь тут стала иной. Они были тут чужими, должны были думать о своей безопасности, прятаться, таиться…

Равенство со всеми свободными людьми можно было получить, став таким же, как они.

И вот два дня назад он покинул конспиративную квартиру и снова приехал к жене. Приехал проститься с нею и попросить, чтобы она еще подождала его. Теперь-то он уж наверняка вернется со спокойной душой. Он не знает, сколько лет ему придется пробыть вдалеке от семьи, но знает, что, вернувшись, сможет честно смотреть в глаза людям.