Поединок. Выпуск 3 - Виктор Вучетич

— Я об этом думал.

— Выводов не сделал? Не слишком ли точно все рассчитано.

— Думаешь, он согласовал часы передачи со своим школьным расписанием?

— Да. Чтобы наблюдающим за ним, если такие окажутся, было ясно — вышел прогуляться, как обычно. И для постороннего глаза — тоже обычно. Не привлечет внимания.

Оцепенение проходит.

Может быть, действительно Терехов в первый день не решился подойти просто из предосторожности?

Мы сидим перед меловым стеклом, не шевелясь и ничего не говоря друг другу. Набережная заполнена гуляющими. Заметить, вышел ли Трефолев на набережную, трудно. В квадратике — чьи-то лица, плечи, руки. Третья лавочка занята. Сейчас на ней двое незнакомых мне молодых людей в плавках. И девушка. Если подойдет Трефолев, ему просто негде будет сесть. Свободная часть скамейки занята сумками и полотенцами.

Мимо лавочки прошла Рита Соловьева.

Один раз. Вернулась, идет в другую сторону. Остановилась. Повернулась. Стоит лицом к скамейке.

Снова представляю, как работает фотограф. Вот он делает снимок. Да, сейчас надо снять тех, кто стоит у киоска.

Трефолева еще нет.

Вот он. Теперь — без пиджака, в рубашке. На голове пляжная шапочка.

Подошел к лавочке. Что-то говорит сидящим на ней молодым людям. Те кивают на соседнюю скамейку.

Трефолев опять что-то говорит. Наконец один из молодых людей снимает сумку. Трефолев садится, кладет рядом авоську со свертком.

Вот Прудкин в белой кепке.

Терехов. Появился точно так же, как в четверг. Со стороны школы. Подошел ближе, остановился у парапета.

Саша с компанией. Смеются над чем-то. Вот спустились на пляж.

Терехов подходит к скамейке Трефолева. Поравнялся со скамейкой.

Он должен сейчас подойти. Просто обязан подойти и сесть.

Подходит. Сейчас сядет.

Нет. Прошел мимо.

Смотрю на часы. Пять минут пятого. Не подошел.

Трефолев встал. Взял авоську. Молодые люди тут же поставили на это место сумку. К ним подошел еще кто-то. На набережной стало оживленней.

Трефолев оглядывается. Идет вдоль парапета к гостинице.

В воскресенье, в десять утра, Сторожев ждал меня там же, где и прошлый раз, — на перроне.

— Сергей Валентинович, а если Трефолев все-таки дал какой-то знак?

— Лишено всякой логики.

— Почему бы и нет, Сергей Валентинович? Ну, решил?

— Ты считаешь, Трефолев вдруг, ни с того ни с сего захотел бороться против нас не за страх, а за совесть?

Сторожев сдул несколько хвоинок с перил.

— Нет. Трефолев действовал честно. Вчера, вернувшись из Сосновска в Ригу, он ждал нашего звонка и явился после него в указанное место. Сейчас сидит дома. Ждет нового контакта с ними. Как и было решено еще зимой.

— Может, мне лучше не идти к Терехову завтра, Сергей Валентинович?

— Обязательно идти. По многим причинам. Даже, допустим, если ты перед ним раскрыт. Терять тебе нечего. Поставь перед собой какую-нибудь задачу. Любую. Например, во что бы то ни стало добыть отпечатки его пальцев. Так, чтобы это было сделано незаметно. Кстати, нам это действительно нужно. Представил?

— Слушаю внимательно, Сергей Валентинович.

— Сыграй с ним в эту игру. Будто ты незаметно добываешь отпечатки пальцев. Как ты это сделаешь? Ну, допустим, самое грубое? Попросишь что-нибудь нарисовать?

— Может быть, заговорю о благоустройстве Щучьего озера. Достану план, начну чертить. Попрошу сделать на плане наброски. Мимоходом протяну свою ручку, которой чертил сам. Потом спрячу. На ней будут отпечатки его пальцев.

— Понимаешь теперь, зачем нужна эта игра? Если допустить, что ты для Терехова раскрыт и он догадался, кто ты такой?

— Я смогу увидеть, как он будет себя вести.

— Может быть, он ни единым жестом не выдаст себя. Вернее всего, так и будет. Может быть, это вообще даже не он. Но у тебя будут, на худой конец, отпечатки его пальцев. Или доказательство, что оставить их он не пожелал.

— Сергей Валентинович, я договорился идти к Терехову с девушкой из поселка, Сашей Дементьевой.

— Не имеет значения, пойдешь ты к нему с ней или без нее. Ведь эта девушка к Терехову ходила и без тебя?

— Я на всякий случай. Хорошо, Сергей Валентинович. Посмотрю по обстоятельствам.

Сторожев повернулся. Перрон пуст.

— Еще что-нибудь?

Хорошо слышен шум электрички. Она подойдет минуты через две. Сторожев уедет.

— Что ты молчишь?

— Мелочи всякие.

— Выкладывай.

— Мы считаем, что здесь продумано все до тонкости. Так? Но мне кажется — мы сами одной тонкости не учли. По крайней мере, так могло получиться. Трефолев должен сидеть на третьей скамейке справа от газетного киоска. Но справа — откуда?

— Понял тебя, — помолчав, сказал Сторожев. — Но теперь это уже неважно. Хотя... Ты говорил об этом Васильченко?

— Говорил.

— Ну и что?

— Он сказал, что скамейки эти далековаты, для того чтобы принимать их в расчет.

— По твоей вине сейчас вторую электричку пропущу. Может, в самом деле они далековаты. Вот что, Володя. Я на твоем месте пошел бы к Терехову даже сегодня вечером.

— Вы его не знаете, Сергей Валентинович. Он не примет. Конечно, если это приказ...

— Дело не в приказе... Говоришь — нельзя? Никак нельзя? Может, под каким-нибудь предлогом?

— Сергей Валентинович...

— Ну хорошо, хорошо. Иди завтра.

— Я могу пойти сегодня.

— Нет. Иди завтра.

Ищу наощупь часы. Подношу к глазам.

Семь часов. Я еще не проснулся по-настоящему.

Окончательно меня будят только шаги Васильченко.

Слышу, как он долго натягивает сапоги. Что-то уронил. Подошел к двери.

— Я на «Тайфун». Пойду в патруль. Ты вот что. Рано к Терехову не ходи. Но и не затягивай особенно. Так, к полдесятому. В десять. Пойду сегодня далеко, к косе. Вернусь часа через четыре. Если что, буду здесь. Ни пуха ни пера. Смотри.

— К черту.

Ровно в десять мы с Сашей останавливаемся у палисадника Терехова. Сейчас кусты, росшие вокруг беседки перед домом, покрылись первыми листьями. Они почти скрывают низ беседки. Саша стучит — сначала тихо, потом громче. Наконец толкает калитку. Закрыта.

— Ничего. Нужно просунуть руку и снять крючок.

Она легко дотягивается сквозь просвет в досках до крючка. Я вхожу вслед за ней. Вместе мы подходим к крыльцу.

— Вячеслав Константинови-ич! Мы-ы! Это мы! Вячеслав Константинович!

Она поднимается к двери, нарочно громко шаркая ногами:

— Вячеслав Константинови-и-ич! Мы-ы!

Я подошел к двери, приоткрыл. За ней, примерно в метре, была вторая дверь. Я постучал. На мой стук никто не отозвался. Я приоткрыл дверь. В комнате было тихо. Я уловил странную смесь запахов. Запах жженой бумаги и ореховой горечи.