Дети Везувия. Публицистика и поэзия итальянского периода - Николай Александрович Добролюбов

многих неудач находят наконец своего Гарибальди – рушат враждебные крепости, овладевают батареями, прогоняют стражу и открывают всем дорогу. Тогда по ней идет толпа, предводимая Кавуром. Кавур – это благоразумие. Покамест была опасность, он стоял в стороне и говорил: “Не ходите – погибнете”. Некоторые не слушались, шли и погибали; толпа видела это и убеждалась, что почтенный человек говорит правду. А он всё больше и больше собирает около себя народу и уверяет: “Я знаю, когда надо будет идти; поверьте, что я вас приведу вовремя и безопасно: положитесь на меня”. И точно, пришло время, он сказал: “Пора!” Толпы прошли спокойно и рассудили: “Вот это – так человек! Прежние головорезы – или погибали, или терпели страшные потери, чтобы пройти, а этот – умел выждать время и как отлично провел нас”. И человек этот делается в глазах толпы истинным вождем и спасителем, единственным мудрецом, на которого можно положиться… И многие ли хотят подумать, что ведь он только воспользовался работою прежних “сумасбродных головорезов”, мало того, что он затруднил путь прогресса, собирая около себя праздными зрителями тех, которые без его увещаний, может быть, сами пошли бы на дело, увеличили силу пробивающихся тружеников и сделали бой менее трудным, победу более скорою и верною… Если б этот благоразумный господин не удерживал вокруг себя толпы – может, все они бросились бы, и “безумное” предприятие головорезов оказалось бы не безумным, и они сами не погибли бы, а увенчались успехом… Рассудите хорошенько и скажите, в какой мере нравственно и чисто добыт успех этого воздерживателя горячих стремлений и решительных мер… Он окружен славою, почетом, о нем кричит вся Европа, он создает Италию (упрочивая себе в то же время состояние в 40 000 000 франков), ему удивляются, что он работает по четырнадцать часов в день над дипломатическими нотами в своем роскошном кабинете… И в то же время забрасывают грязью, позорят и осмеивают людей, которые идут заведомо всем к той же великой цели, терпя на своем пути и нищету, и одиночество, и клевету, и изгнание, и тюрьму, и при всем том сохраняя больше бодрости и веры, нежели могучий министр, претендующий ворочать судьбами государств… И он сам не совестится бросать в них камнем – в них, которых труды и страдания вырастили для него такие сладкие плоды!»

Я ничего не отвечал моему сицильянцу. Да и стоит ли отвечать на подобные аллегории?

Ill. Письмо благонамеренного француза

О необходимости посылки французских войск в Рим и далее для восстановления порядка в Италии[538]

(перевод с французского)

Милостивые государи!

Извините, что, не имея чести быть вашим соотечественником и единоверцем, осмеливаюсь просить вас о помещении в «Свистке» моего письма. На это имею я важные причины. Во-первых, ваш образ мыслей подходит к моему гораздо более, нежели все остальные журналы Европы и Америки. Во-вторых, «Свисток» пользуется огромным влиянием на общественное мнение и даже на умы многих государственных людей Европы. Я знаю из верного источника (de bonne source), что сам кардинал Антонелли, после того как у вас было о нем упомянуто[539], любопытствовал прочесть «Свисток», и, конечно, этому обстоятельству надо приписать то, что последние ноты его значительно веселее прежних. В-третьих, вы более, нежели кто-нибудь, имеете свободы в рассуждении о политике: вы не связаны тираниею общественного мнения, которое у нас так страшно тяготеет над журналистикой. Можете себе представить, что у нас ни один журнал не решился бы поместить мое письмо, не потому, чтоб оно несогласно было с видами правительства (напротив, я надеюсь, что оно очень с ними согласно), а просто потому, что это значило бы раздражить общественное мнение! Вы, как я по всему вижу, еще не дошли до такого печального положения; у вас журналист – учитель и господин своей публики и потому может говорить ей, что ему угодно, а она должна только слушать, верить и преклоняться пред его авторитетом… Для меня и для моих предположений именно это и нужно.

Пред вашей публикой я могу открыто и прямо сказать, что решительно не одобряю итальянское движение и считаю Гарибальди разбойником (brigand). Некоторые корреспонденты французских газет уверяют, что русская публика исполнена энтузиазма к «освободителю Италии» и ждет окончательного водворения итальянского единства, точно большого праздника. Может быть, это и правда; но так как ваша публика находится еще во младенчестве и не доросла до собственного мнения, то я думаю, что мне церемониться с нею нечего. Итак, я признаю Гарибальди разбойником (brigand) и формально протестую против всякого государственного акта, который совершится на основании его беззаконных выходок. Но этого мало, я предлагаю верные средства для уничтожения всего, что им наделано, и думаю, что ваш «Свисток» окажет услугу русской и европейской публике напечатанием моих предположений.

Дело в том, что теперь священная обязанность наблюдения за порядком в Европе принадлежит Франции. Не обижайтесь; говоря это, я вовсе не думаю исключать из числа великих держав ваше отечество. Я читал сочинения господ де[540] Жеребцова, Головина и Чичерина (в «Le Nord») и вполне с ними согласен, что России предназначено великое будущее[541]. Но надеюсь, что и они не станут спорить, если я скажу, что вы еще весьма молоды в исторической жизни и потому никак не можете претендовать на первенство перед французами в опытности и благоразумии. Вы еще, так сказать, отроки, безмятежно совершающие свой курс в тишине благородного пансиона, а мы – уже взрослые люди, перенесшие много горя и видевшие много бурь на океане, простирающемся от Бастилии до Люксембурга…[542] Вот почему теперь, как опытные пловцы, мы должны первые предвидеть бурю и останавливать новичков. Надеюсь, вы меня поняли и, следовательно, согласились со мною[543].

Франция вот уже 11 лет весьма усердно очищает свою репутацию от нареканий, заслуженных ею в бедственное время насильственных, переворотов[544]. Она уже давно перестала быть очагом (foyer) анархических движений; все ее желания направлены теперь к тишине, порядку и законному благоденствию под покровом религии и нравственности. Конечно, большинство людей, считающих себя образованными, вопиет еще о какой-то солидарности императорской Франции с принципами 1789 года, но, к счастию, голоса этих людей год от году слабеют, и смело можно надеяться, что скоро совсем заглохнут. Благодаря благоразумию правительства они лишены теперь возможности пропагандировать свои мнения в печати, и хотя по временам прорывается в журналистике дух – не то что непокорства, а как будто бы некоторого недовольства, но общий