Любящие сестры - Элейн Гудж

Она открыла свою сумку из итальянской соломки и достала визитную карточку.

– Не подумайте, что я слишком бестактна, притом вы вполне можете отказаться, если вам неприятно. Здесь мой адрес. Отведите вашего мальчика к хорошему дантисту и пришлите мне счет. Я оплачу его. Вы оказали мне большую услугу, и мне хочется отблагодарить вас.

Улыбнувшись, Бартоломью взял карточку и сунул в нагрудный кармашек. Прекрасно, он не намерен вставать в позу. Для него это чудесный подарок. Для нее – не более чем крупные чаевые.

– Бартоломью! – раздался глубокий, низкий голос с французским акцентом сзади Долли. – Почему ты так задержался? Кого это ты привел к нам?

Она узнала голос. Сердце сильно забилось. Анри!

Долли обернулась, и порыв ветра сдул с ее головы шляпу. Волосы сразу рассыпались по плечам. Солнце моментально ослепило ее, отразившись от алюминиевой поверхности. Как в тумане, она смотрела на мощную фигуру, идущую по направлению к ней, окруженную красным огненным ореолом, словно он шел сквозь пламя. И почувствовала, что не может шевельнуться. Ноги словно вросли в землю.

Когда в глазах прояснилось, он уже был рядом. Анри остановился с выражением полного ошеломления. На скулах, и без того покрасневших от солнца, появились алые пятна. Его серебристые усы стали еще гуще с тех пор, как они виделись в последний раз. На нем были брюки цвета хаки и белая рубашка с короткими рукавами, расстегнутая у ворота. Он поднял руку, чтобы затенить глаза, и Долли увидела темные вены, исчертившие бледную кожу под бицепсом на руке.

– Анри, – наконец смогла прошептать она.

Он не отвечал.

«Он не доволен, что я приехала».

Может, он просто перестраховывается? Или каким-то образом предугадал ее ужасное намерение?

При воспоминании, что она решила отказаться от Анри, в груди опять возникла острая боль. Сердце, словно подбитая птица, полетело куда-то вниз, теряя силы.

Но вдруг, в то время как Бартоломью с любопытством смотрел на них, а Долли умирала под лучами этого немилосердного вест-индского солнца, Анри издал легкий вскрик и, шагнув к ней, крепко охватил обеими руками, зарылся лицом в волны волос на шее, без конца повторяя ее имя, словно оно могло спасти его навсегда от разлуки с нею.

– Анри, нам надо поговорить.

Оставив его в большой кровати, Долли вышла на солнечную террасу в коттедже отеля «Ланс-о-Эпин». За раздвижными стеклянными дверями, выходящими на пологий склон холма, простирались алые ряды цветущего гибискуса, розовые олеандры, темная зелень горлянки и лимонов. Дальше, вниз по склону, виднелась купальня с крытыми пальмовыми листьями кабинками, полумесяц белого песка со следами граблей и ясная тихая гладь воды. Ранний пловец уже рассекал воду вдали от берега, оставляя за собой тонкий след пены.

Запах цветущих лимонов с привкусом моря вливался в комнату. Тишину природы нарушал единственный звук – работающий под потолком вентилятор. Он приятно овевал обнаженное тело, когда они с Анри лежали рядом на постели со скомканной в ногах простыней. Но Долли не ощущала всего этого покоя и тишины. Тревога стояла в груди, словно туго стянутый узел. Три счастливых дня в раю пролетели, и через несколько часов их ждет разлука.

Пора сказать ему.

– Иди лучше сюда, я обниму тебя, – лукаво ответил Анри.

Долли села рядом и зажмурилась, стараясь удержать льющиеся по щекам слезы:

– Нет, Анри, я…

Но он, без сомнения, думая, что она расстроена предстоящей двух– или трехмесячной разлукой, не дал ей договорить, закрыв рот поцелуем. Кончики его усов покалывали ей верхнюю губу, губы были со слабым привкусом рома. Воспоминания промчавшейся ночи всколыхнули все ее тело. Сколько пунша они выпили! Что в нем было, в этом напитке, кроме рома? Какие такие приворотные зелья – толченые крылья стрекоз или тигровые зубы? Она потеряла счет, сколько раз они с новой силой кидались в объятия друг друга – два? три? пять? Словно не реальные, но сильные, вспотевшие, вцепившиеся насмерть: один сжигающий другого. И только несколько минут назад она наконец очнулась в приступе болезненной нежности в душе.

И вот он снова зовет ее, и с ее уже не очень юным телом происходит нечто невероятное. Она никогда в жизни не обладала таким поистине неутолимым аппетитом. Медленная теплота снова поднималась снизу, заполняя все тело, между бедер опять возникло чуткое напряжение.

Вчера она несколько раз пыталась начать этот разговор, но он неизменно прерывал ее поцелуями, и она сдавалась. Но сегодня у нее нет времени… и оправданий.

Полоса боли охватила уже ей всю грудь. Казалось, легкий ветерок, летящий в окна, внезапно стал холодным. Она уже никогда не будет лежать с ним рядом, никогда не обнимет его. Кто будет любить ее? Племянницы?

Она вспомнила, какие письма писала ей Энни из Парижа, полные энтузиазма и теплоты. Но если относительно Анри Долли столько лет могла обманывать себя, то на Энни она смотрела трезвыми глазами. Сама она, безусловно, всей душой любит племянницу. И готова сделать для нее все на свете. Но Энни, она никогда не раскрывается, постоянно начеку. Она всегда держится поодаль, так же, как в детстве, бывало, начинала избегать ее, если Долли пыталась подойти поближе. За всеми улыбками и объятиями у нее скрывается недоверчивость.

Лорел всегда была нежна с ней, но теперь она слишком далеко, в своей школе, увлеченная своим занятием. Долли даже редко видит ее.

Когда-то Долли мечтала стать им матерью. Но они как были, так и остались дочерьми Ив. При этой мысли она почувствовала укол ревности.

Вот это и есть история ее жизни. На вторых ролях. И с Анри тоже. Он никогда не разведется с Франсиной. Никогда не оставит своих детей, хотя Жан Поль давно живет отдельно, а Габриэлла замужем и ждет ребенка.

Да, он все тот же. А она изменилась. Она больше не молодая беспечная вдовушка, которая вошла в его кухню в тот далекий день в Париже. У нее теперь какая-никакая семья, свой бизнес. Она – член правления Общества нью-йоркских кинематографистов и двух корпораций. Она – человек со средствами, многие смотрят на нее снизу вверх. И она наконец-то поняла – того, что дает Анри, ей недостаточно.

И вот к чему они пришли – к последнему моменту, похищенному у реальной жизни, которой каждый из них живет, к которой, независимо от другого, принадлежит. К долгому нежному «прощай», тоже уже пришедшему к концу. Она ощущала полную пустоту.

– Нет, подожди. – Освободившись от его объятий, она села. Глядя вниз на его дорогое лицо на подушке, выражающее сдержанное удивление, она несколько мгновений не могла выдавить ни слова. Собравшись наконец с силами, произнесла:

– Анри, мне надо тебе многое сказать. Обязательно.