Лес великого страха - Мария Гинзбург

– Наше почтение, госпожи боевые ведьмы, – сказал тролль на мандречи – внятно, но с сильным эльфийским акцентом.

– Приятного аппетита, – вежливо отвечала Светлана.

«Так, акцент у него эльфийский», подумала Карина и спросила:

– Синие Капюшоны?

– Нет, – гордо ответил тролль. – Алые Кобры, второй сводный дивизион, командир четвертой разведроты Альх Теем!

– Карина, старшая крыла «Змей», – ответила ведьма и отдала честь.

Когда подруги отошли подальше и тролли уже не могли их слышать, Светлана рассеянно заметила:

– Я не думала, что кто-то из них выжил после Мир Минаса.

В спину ведьмам грянуло:

У драконов тоже страсть:Как бы с девкой не пропасть!По пучкам в гору их носятИ съедают ровно в осень!Сухожильных дев такихТролль не съест,Ведь он не псих![15]

Возникла пауза, но очень короткая. Мандречен прекратил строчить на пергаменте и повернулся к троллям. При этом он сжимал в руках листок с таким свирепым видом, словно это был по меньшей мере арбалет. Эльф заглянул ему через плечо, и они хором заорали:

Устарела ваша песня,Ни на йотуна тут нет,Правды, точности и чести,Вот такой мой вам ответ!

Голос у мандречена оказался мощный. Карине вспомнилась старинная легенда о городе, стены которого великий скальд древности Анатос разрушил своим пением. Светлана от неожиданности споткнулась. Ведьма вцепилась в плечо одного из эльфов, сидевших за столиком, мимо которого они проходили. Эльф, рубаха которого под натиском ведьм сползла с плеча, обернулся и встретился взглядом со Светланой. Он был красив, той особой, изящной красотой, что свойственна Детям Старшей Расы. Увидев целительницу, эльф улыбнулся и похорошел до степени, мужчине просто непозволительной.

– Я счастлив, госпожа ведьма, – сказал он и совершенно естественным жестом положил руку на бедро Светлане. – Вина?

Карина отодрала от него хихикающую подругу и потащила дальше. Мандречен и эльф продолжали:

Есть девчонок – очень сложноСпорить можно абы как.Но скажу вам, бабы точно –На вкус лучше чем кизяк!

Ох знал немало я здоровых,зеленых, серых и с моста,троллей болтливых, злобных…Что нападают лишь с хвоста! [16]

За спинами ведьм загудело, загрохотали опрокидываемые стулья. Карина обернулась и ударила «звездчаткой» с левой руки – коротко, быстро, сильно. Тролли повалились на пол с деревянным звуком. В спину ведьме повеяло холодом. Мертвенным, иссушающим холодом нудайдолского лютеня[17], неожиданным и невозможным здесь и сейчас, в конце жаркого лихолесского серпеня.

– В музыкальной игре победили Шэд и Андерет, – раздался за спинами подруг очень мягкий и нежный голос. – Так решила я, Морана.

Кожа Карины, неизвестно почему, покрылась мелкими пупырышками, словно от ледяной воды, и так же внезапно это наваждение прошло.

– Шэд, – прошептала Светлана. – Шэд…

– Господа тролли, в таверне Магнуса всегда играют по правилам, – продолжал тот же голос. – Громко – это не значит хорошо, исполнение и идея песни тоже очень важны. А если вам не нравятся правила, что же… Железный Лес очень велик, там есть где разгуляться.

Карина хорошо знала буйный нрав троллей, но каменная тишина, в которой они вернулись за свой стол, почему-то ее не удивила. Эльфы и гномы из противоположного конца залы сдержанно похлопали. Ведьмы двинулись к стойке.

– Дай-ка я тебя поцелую, Шэд, – произнесла светловолосая эльфка, когда Карина и Светлана приблизились. Именно она оказалась владелицей чудесного голоса, утихомирившего троллей – и, как с изумлением поняла ведьма, хозяйкой таверны. Светлана, которой пришли в голову похожие мысли, пробурчала себе под нос:

– А гоблин-то – хват… Какую эльфочку себе оторвал!

– Мне кажется, она не эльфка, – тихо сказала Карина.

Шэд изменился в лице и хрипло спросил:

– Может, не надо, Морана?

– Надо, – ласково отвечала та. – Ты мне еще за три банки «Пороха с перчинкой» должен, соловушка моя. Это ты другим можешь простить, кому был должен, но не мне.

Шэд наклонился. Карина увидела светлый локон Мораны – длинный, волнистый, капризно выбившийся из прически. Высокую скулу и аккуратное ухо. Глаз, насмешливо уставившийся на ведьму поверх плеча Шэда. Сначала Карина подумала, что глаза у хозяйки таверны серые, как осенняя тоска. Потом – зеленые, светящиеся, как море ночью. Затем – ярко-синие, как собственные глаза ведьмы, как васильки… Глаз Мораны становился все ярче, становясь цвета раскаленного железа, и на него уже было больно, невыносимо смотреть – но и оторвать взгляд нельзя было…

Шэд прохрипел что-то нечленораздельное и повалился лицом на стойку.

– Говорила я тебе – не мешай водку с портвейном, а ты все – «коктейль, коктейль», – сказала Морана беззлобно. Но и не капли сочувствия не слышалось в ее голосе.

– Я понимаю, у вас – своя мораль, – задумчиво произнесла гномица.

– Да, – согласилась хозяйка таверны. – У нас своя мораль, Хэлл. Если это можно вообще назвать моралью.

– Но любая мораль не на пустом месте, Морана, верно ведь? – возразила Хэлл. – Мораль, по-моему, это один из алгоритмов приближения к счастью. Счастью, а не успешности в конкретном обществе.

– Мораль и счастье – это вообще из разных систем координат, по-моему, – заметил эльф, певший вместе с Шэдом. Андерет, вспомнила мандреченка. – Назови мне хоть одну моральную систему, где быть счастливым – это правильно. Это то, что одобряется обществом, то, к чему нужно стремиться.

– Хозяйка, извините, что вмешиваюсь в беседу, – произнесла Карина так вежливо, как только могла. – Но вот нам, двадцати пяти вашим новым постояльцам для счастья вполне хватило бы ужина. А если еще и баньку истопить – это было бы уже верхом всех наших мечтаний.

Кто-то хлопнул ведьму по плечу так, что Карина вздрогнула. Это оказался уже пришедший в себя Шэд.

– Наш человек, – одобрительно произнес певец. – Если хочешь, Морана, я могу стопить баню…

– Хочу, – отвечала хозяйка таверны. – Магнусу сейчас не до этого. Да и ты управишься не в пример быстрей.

Шэд молча поднялся и вышел из зала. Светлана проводила его долгим взглядом.

– А я почему-то всегда считал, что мораль – категория сугубо общественная, – продолжал эльф. – И с личным счастием связанная весьма условно. И придумана как раз для комфортного выживания того самого общества. Другое дело, что за соблюдение морали тебе что-то обещают… потом… может быть…

– Это так, Андерет, – согласилась Хэлл. – Но тот, кто не конфликтует с обществом, более счастлив, чем изгой. Конформизм – это почти счастье.