Орел нападает - Саймон Скэрроу

— О нет!

— Он жив! — прохрипел Катон.

Они с Празутагом бережно затолкнули раненого в фургон, а Боадика пошарив под козлами, отыскала там кожаный мех. Глянув на рану, она побледнела, потом вытащила из меха затычку и стала поливать месиво волос и крови водой.

— Дай мне твой шейный платок, — велела она Катону.

Тот быстро сдернул с шеи полоску материи и протянул ее ей. Боадика ловко приладила содранную кожу на место и крепко перевязала рану косынкой. Затем она сняла точно такую же, но уже мокрую от крови косынку с Макрона и добавила ее к повязке. Центурион в сознание не приходил, дышал прерывисто, с паузами.

— Он умирает.

— Нет! — яростно выпалила Боадика. — Нет! Ты слышишь меня? Мы должны вытащить его отсюда.

Катон повернулся к Помпонии.

— Но мы не можем уехать без тебя, госпожа.

— Оптион, — мягко сказала Помпония, — забирай своего центуриона и моих детей и сейчас же скачи прочь. Пока не вернулись друиды.

— Нет, — покачал головой Катон. — Уедем все.

Она позвенела цепью.

— Я не могу. Но забери детей, если это возможно. Меня уже не спасти. Спаси их!

Катон заставил себя взглянуть ей в глаза и увидел в них боль и мольбу.

— Надо убираться, Катон, — пробормотала стоящая рядом с ним Боадика. — Пора уносить ноги. Удравший друид приведет других. Времени у нас нет. Тут ничего не поделать.

Сердце Катона провалилось в омут черного отчаяния. Боадика права. Нет никакой возможности освободить пленницу до появления вражеских конников. Разве что отрубить ей стопу?

— Ты можешь облегчить мою участь, — прошептала Помпония, осторожно косясь на детишек. — Но сначала убери их отсюда.

Кровь Катона застыла в жилах.

— Ты ведь говоришь это не всерьез, госпожа?

— Разумеется, всерьез. Это лучше, чем сгореть заживо.

— Нет! Я не смогу!

— Пожалуйста! — прошептала она. — Умоляю тебя. Ради всего святого!

— Время идет! — шумно выдохнул Празутаг. — Надо бежать! Быстро-быстро!

Катон непроизвольно обнажил меч и приставил острие к груди Помпонии. Римлянка закрыла глаза.

Боадика отбила клинок.

— Не при детях! Сначала я уведу их!

Но было поздно. Мальчик понял, что происходит. Прежде чем взрослые успели отреагировать, он забрался в повозку, бросился к матери и изо всех своих детских силенок обхватил ее шею руками. Боадика едва сумела поймать за руку дочь Помпонии, устремившуюся за братом.

— Оставь ее! — кричал мальчик сквозь слезы, катившиеся по его грязным щечкам. — Не трогай ее! Я никому не дам обижать мою маму!

— Я не могу! — пробормотал Катон, опуская меч.

— Ты должен, — прошипела Помпония через голову сына. — Эй, кто-нибудь! Заберите Аэлия!

— Нет! — кричал ребенок, мертвой хваткой вцепившийся в мать. — Не хочу! Мамочка, дорогая, не надо! Не отдавай меня им!

Однако сквозь его вопли пробивались и другие крики. Приглушенные расстоянием, они доносились со стороны вражеских укреплений. Уцелевший друид добрался-таки до своих и поднял тревогу. Времени теперь и впрямь было в обрез.

— Нет, я не стану этого делать, — заявил твердо Катон. — Обещаю, я найду иной способ.

— Иной способ?

— Какой еще иной способ? — всхлипнула изумленно Помпония, вмиг утратив свое патрицианское самообладание. — Они собираются сжечь меня живьем.

— Не сожгут. Клянусь тебе. Жизнью клянусь! Я освобожу тебя. Даю слово.

Помпония безнадежно покачала головой:

— А теперь разреши мне забрать твоего сына.

— Нет! — закричал мальчик, увертываясь от Катона.

— Друиды! — выкрикнул Празутаг, и все услышали отдаленный топот копыт.

— Забирай девочку и скачи прочь! — велел Катон Боадике.

— Куда?

Катон торопливо представил себе местность, по которой они проезжали.

— В лес. В тот, до которого от нас мили четыре. Спрячьтесь там. Поспеши!

Боадика кивнула и, таща девочку за собой, побежала к оставленным в зарослях лошадям. Катон жестом подозвал Празутага и указал на неподвижное тело Макрона.

— Возьми его. Следуй за Боадикой.

Икен кивнул и легко подхватил Макрона на руки.

— Осторожней!

— Хорошо, римлянин.

Бросив последний взгляд на Катона, Празутаг со своей ношей грузно, как вставший на задние лапы медведь, засеменил к лесу. Оптион остался у повозки один.

Помпония схватила своего сына за руки.

— Аэлий, пойми, тебе нужно уехать. Будь хорошим мальчиком. Делай, что я говорю. Со мной все будет в порядке. Но тебе нужно уехать.

— Нет! — верещал, заходясь в плаче, малыш. — Мамочка, я хочу быть с тобой!

— Ты должен ехать!

Римлянка резким движением оторвала мальчика от себя и толкнула к Катону. Аэлий брыкался, норовя высвободиться. Молодой оптион ухватил упрямца поперек туловища и вытащил из повозки. Мать, плача, смотрела им вслед, хорошо понимая, что, скорее всего, никогда уже не увидит своего малыша. Аэлий пищал и дрыгал ногами. Между тем дальний грохот копыт многократно усилился: друиды мчались по мосту. Боадика и Празутаг, уже в седлах, ждали у кромки деревьев. Девочка, онемевшая и понурая, сидела перед Боадикой. Празутаг одной рукой придерживал бесчувственного центуриона, другой сжимал повод третьего скакуна. Катон забросил упирающегося мальца на конскую спину и вспрыгнул в седло сам.

— Вперед! — скомандовал он, и его спутники поскакали по боковой неприметной тропе прочь от Мэй Дун.

Катон еще раз поглядел на повозку и, превозмогая горькое чувство, ударил пятками в конские бока.

Когда лошадь тронулась с места, Аэлий вдруг вывернулся из хватки, свалился на землю, но тут же вскочил и со всех ног понесся к фургону.

— Мама!

— Аэлий! Назад! Ради всего святого, назад!

— Аэлий! — закричал ему вдогонку Катон. — Вернись сейчас же! Аэлий!

Но все было напрасно. Мальчик добежал до повозки, вскарабкался по колесу на задок и бросился в объятия рыдающей матери. Катон было развернул свою лошадь, чтобы выправить ситуацию, но тут заметил на дороге всадников.

Выругавшись, он дернул поводья и направил коня следом за Боадикой и Празутагом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Никогда в жизни Катон не чувствовал себя таким несчастным. Он, дочка Плавта и его прежние спутники отсиживались в глубине леса, где им практически этим же днем уже довелось побывать. Ближе к полуночи они нашли заброшенный серебряный рудник и спрятались в старом карьере, чтобы отдохнуть и дать восстановить силы измученным двойной тяжестью лошадям. Юлия беззвучно плакала, Макрон лежал под двумя плащами, так и не приходя в сознание. Его дыхание было прерывистым, хриплым.