Честь Джека Абсолюта - Крис Хамфрис

Джек стремительно скользнул к своей комнате, сполз на шкаф и, услышав приближающиеся торопливые шаги, спрыгнул с него, раздробив при этом ногами тот самый фрагмент лепнины, который служил прикрытием лаза. Успев набросить на осколки простыню, сорванную с кровати, Джек схватил одну из своих недавних работ — бюст Цезаря, — решительно отломил римскому властителю голову и опустил на пол оба обломка как раз в тот момент, когда распахнулось дверное окошко и сквозь решетку в глаза ударил свет поднятого охранником фонаря.

— Эй, что тут за шум? — спросил тюремщик по-итальянски.

— Я пошел отлить, — ответил Джек. — Наткнулся на тумбу, и это упало.

— Что? Подойди сюда. Что ты лопочешь?

— Пошел отлить, понимаешь? — Джек медленно приблизился к двери. — Разбил бюст.

Охранник посмотрел на обломки.

— И из-за этого был такой шум?

— Да, — сказал Джек. — Видишь?

Юноша поднял гипсовую голову и уронил ее на пол.

— Так пал Цезарь, — улыбнулся он.

— Ну и ладно. Гадкая была штуковина! — проворчал охранник, видно не принадлежавший к поклонникам классического искусства.

Лоренцо вроде бы успокоился, а Джек, прижавший к решетке лицо, чтобы тюремщик не обратил внимания на простыню, заметил, что тот уже успел нагрузиться.

— Славное винцо, а? — промолвил юноша, нюхая воздух.

Лоренцо хрюкнул, отступил назад и захлопнул окошко, чуть было не прищемив ему нос. Джек выждал, когда шаги надзирателя стихнут внизу, и только тогда отошел от двери. Ему вдруг отчаянно захотелось повалиться на кровать и уснуть, но усилием воли он заставил себя опять влезть на чердак.

Цепляясь за деревянные балки, юноша свесил тело в другую дыру, завис на руках и, как был в одних чулках, чтобы опять не наделать шуму, спрыгнул с высоты в несколько футов на пол пустующего помещения. Забрав сброшенные ранее сапоги и сумку, он на цыпочках подкрался к двери и прислушался. Ничего! Джек надел сапоги и взялся за дверную ручку.

Он нажал на нее, сначала медленно, потом сильнее.

Дверь не поддалась. Юноша дернул изо всех сил, но уже было ясно, что это бесполезно.

Они заперли пустую комнату. Заперли снаружи на ключ, и все труды Джека рассыпались, как штукатурка, усеивавшая вокруг него пол. А также и пол в его комнате, — вдруг вспомнил он. Там в потолке тоже зияла дыра, куда мог пролезть человек, а фрагмент лепнины, который прикрывал ее, был разбит. Куда ни кинь, ему грозило разоблачение.

Юноша в панике огляделся по сторонам и только сейчас заметил, что помещение залито лунным светом, проникавшим через полуоткрытые ставни и освещавшим царивший вокруг беспорядок. Причиной последнего был не только пролом в потолке. Комната пустовала потому, что в ней шел ремонт. На полу валялись всякие инструменты и лежала большая решетка.

Большая, железная…

Джек поднял голову. Одно из окон было зарешечено, другое — нет. Решетку в нем, видимо, сняли. В три шага юноша пересек комнату, забрался бочком на широкий подоконник, распахнул ставни и полной грудью вобрал в себя воздух свободы.

Радость его продлилась лишь миг. Он по-прежнему находился на высоте трех этажей и, бросив вниз взгляд, от которого у него голова пошла кругом, мигом убедился, что даже для человека, обладающего храбростью льва и ловкостью обезьяны, спуск по гладкой отвесной стене, где просто не на что опереться ногой, практически невозможен. Если только…

Ему потребовалось всего минут пять, не больше. Подтянув под дыру в потолке ремонтные козлы, он снова выбрался на чердак, проскользнул по балкам в свое узилище, собрал там все простыни и одеяла, пропихнул их через оба лаза и опять оказался в комнате с открытым окном.

Джек надеялся, что поставленные впритык к окну козлы выдержат его вес, но в остальном был уверен гораздо меньше. Моряки с «Элизы» учили его вязать морские узлы, однако тогда он не думал, что это ему пригодится, и отнесся к урокам с прохладцей, о чем теперь пожалел. В результате он связал концы одеял и простынь как умел, простыми узлами, но крепко затянутыми и вполне вроде надежными с виду. Впрочем, было ясно, что настоящее испытание они пройдут лишь после того, как примут на себя его тяжесть.

Поежившись, он выбросил то, что у него получилось, в окно. Импровизированная лестница повисла, не достав до земли, но намного ли — сверху не было видно. Когда Джек, пытаясь это установить, высунулся наружу, зазвонил монастырский колокол. Пробило три. Хотелось думать, что Джованни внизу, хлещет вино во славу своего тезки — святого Иоанна, однако, даже если это не так, отступать все равно было поздно. Следов приготовлений к побегу уже не скрыть, а Джека предупредили, что любая попытка такого рода положит конец всяческим поблажкам, а возможно, и самой его жизни. С инквизицией шутки плохи.

Он повесил на плечо сумку, поморщился и с твердым намерением не смотреть вниз перевалился через край проема. Простыня натянулась, козлы, приставленные к окну, заскрипели. Держась одной рукой за скрученное полотно, Джек ухватился другой за каменный выступ, готовый при первом звуке рвущейся ткани перенести на него весь свой вес и взобраться обратно. Но ничего такого не произошло, и он, превозмогая страх, повис над двором.

— Ну давай! — бормотал он себе. — Скорее начнешь, скорее закончишь.

Пот струился по его лицу, и, чтобы опустить руку и перехватить простыню, ему всякий раз приходилось собирать волю в кулак. Правда, когда он зажал жгут коленями, нагрузка на руки уменьшилась и спускаться стало полегче.

Увы, на уровне следующего этажа простыни разорвались. К счастью, Джек не упал — его ноги уперлись в каменный подоконник, а руки вцепились в ставни окна нижнего этажа. Те распахнулись, одна рука беглеца соскользнула, но он успел вернуть ее на место прежде, чем сапоги потеряли опору.

Упавшие простыни свернулись улиткой на плитах двора, до которых оставалось еще футов двадцать. Слишком высоко, чтобы прыгнуть.

Всю жизнь Джек считал молитвы делом пустым, бесполезным, однако сейчас он невольно вознес мольбу всем святым. Невнятную, но горячую, идущую из глубин его существа, объятого диким страхом. Пока ноги юноши дергались, ища опору, ставень, на каком он повис, перекосило, и, взглянув наверх, Джек увидел, что одна из петель ветхой рамы вываливается из стены. Не переставая молиться, он замер, уставившись на нее, словно мог взглядом ввернуть винты в камень. Поскольку он перестал дергаться, замер и ставень. Пусть в неустойчивом, перекошенном положении, но и рама, и петли пока что выдерживали человеческий вес. И тут, хотя в голове беглеца страшно шумело от прилива крови, до его слуха донесся и другой звук — кто-то отпирал с улицы дверь двора.