Трактир «Ямайка». Моя кузина Рейчел. Козел отпущения - Дафна дю Морье

больше не осталось, даже здесь, на пустошах. Я думал найти ее в христианской церкви, но догма вызывала у меня отвращение, к тому же все здание христианства построено на сказке. Сам Христос — это деревянная фигура на носу корабля, кукла, которую человек создал сам. Впрочем, мы можем поговорить обо всем этом позже, вдали от горячки и суеты погони. Впереди вечность. Хорошо, что у нас нет ни повозки, ни багажа, и мы будем путешествовать налегке, как в старину.

Мэри смотрела на собеседника, вцепившись руками в кресло:

— Я вас не понимаю, мистер Дейви.

— А вот и нет, вы меня прекрасно понимаете. Теперь вы знаете, что это я убил хозяина трактира «Ямайка» и его жену тоже, да и разносчик не остался бы в живых, если бы я знал о его существовании. У себя в голове вы уже сложили по кусочкам всю историю, пока я говорил с вами. Вы знаете, что именно я направлял каждое движение вашего дяди и что он только назывался главарем. Я сидел здесь по ночам, а в вашем кресле сидел он, и перед нами на столе была разложена карта Корнуолла. Джосс Мерлин, гроза округи, мял в руках шляпу и теребил волосы на лбу, когда я говорил с ним. Он был как ребенок, беспомощный без моих приказов, жалкий хвастливый драчун, который едва знал, где право, где лево. Его тщеславие прочно связывало нас, и чем больше росла его дурная слава среди товарищей, тем самодовольнее он становился. Нам сопутствовал успех, и трактирщик хорошо служил мне; больше никто не знал тайны нашего партнерства. Вы стали тем камнем, Мэри Йеллан, о который мы споткнулись с размаху. Когда вы, с вашими широко раскрытыми любознательными глазами и смелым пытливым умом, появились среди нас, я понял, что конец близок. В любом случае мы доиграли партию, и пришло время закончить игру. Как же докучали вы мне своей смелостью и своей совестливостью и как же я восхищался вами при этом! Конечно, вы должны были услышать меня в пустой комнате для гостей в трактире, и пробраться вниз, в кухню, и увидеть веревку на балке; это стало вашим первым испытанием. А потом вы крадетесь по пустоши за своим дядей, у которого назначено свидание со мной на Раф-Торе, и, потеряв его в темноте, натыкаетесь на меня и делаете меня своим наперсником. Что ж, я стал вашим другом и дал вам хороший совет, не правда ли? Поверьте, даже сам судья не мог бы сказать лучше. Ваш дядя ничего не знал о нашем странном союзе, да он и не понял бы. Он сам накликал на себя смерть своим неповиновением. Я кое-что знал о вашей решимости и о том, что вы выдадите его, стоило ему подать повод. Следовательно, он не должен был вам его подавать, и только время успокоило бы ваши подозрения. Но вашего дядю угораздило допиться до безумия в канун Рождества, и, действуя вслепую, как дикарь и как дурак, он разжег пожар на всю страну. Тогда я понял, что трактирщик выдал себя и с веревкой на шее разыграет свою последнюю карту и назовет мое имя. Поэтому он должен был умереть, Мэри Йеллан, и ваша тетя, которая была его тенью; и окажись вы в трактире «Ямайка» прошлой ночью, вы тоже… Нет, вы бы не умерли.

Фрэнсис Дейви наклонился к ней и, взяв за обе руки, поднял ее на ноги, так чтобы она стояла вровень с ним, глядя ему в глаза.

— Нет, — повторил викарий, — вы бы не умерли. Вы поехали бы со мной, как поедете сегодня.

Мэри пристально смотрела на священника, следя за его глазами. Они ничего не сказали ей — глаза оставались ясными и холодными, как и прежде, — но он держал ее за запястья крепкой хваткой и не думал отпускать.

— Вы ошибаетесь, — сказала Мэри. — Вы убили бы меня вчера, как убьете сейчас. Я не поеду с вами, мистер Дейви.

— Смерть или бесчестье? — спросил он, улыбаясь, и тонкая линия губ расколола маску его лица. — Я не ставлю вас перед таким выбором. Ваше представление о мире почерпнуто из старых книг, Мэри, где зло прячет хвост под плащом и извергает пламя из ноздрей. Вы доказали, что вы опасный противник, и я предпочитаю иметь вас на своей стороне. Видите, я воздал вам должное. Вы молоды, и в вас есть изящество, которое мне очень не хотелось бы разрушить. Кроме того, со временем мы соберем осколки нашей прежней дружбы, которая разбилась сегодня.

— Вы были правы, обращаясь со мной как с ребенком и дурой, мистер Дейви, — сказала Мэри. — Я была и тем и другим с тех пор, как в тот ноябрьский вечер встретила вас на пустоши. Дружба между нами была сплошной насмешкой и позором. Вы давали мне советы, когда на ваших руках еще не высохла кровь невинного человека. Мой дядя, по крайней мере, был честен; пьяный или трезвый, он болтал о своих преступлениях на весь мир, и по ночам его мучили кошмары. Но вы — вы носите одежду священника, чтобы укрыться от подозрений; вы прячетесь за крестом. Вы говорите мне о дружбе…

— Ваш бунт и ваше отвращение тем более мне нравятся, Мэри Йеллан, — ответил он. — В вас есть огонь, как в женщинах былых времен. Вашим обществом не следует пренебрегать. Вот что, давайте оставим религию за рамками нашего спора. Когда вы узнаете меня получше, мы к ней вернемся, и я расскажу вам, как искал спасения от самого себя в христианстве и обнаружил, что оно выстроено на ненависти, зависти и жадности — на всех атрибутах цивилизации, созданной человеком, тогда как древнее язычество было нагим и чистым. Душа моя отвратилась… Бедная Мэри, вы обеими ногами стоите в девятнадцатом веке и смотрите на меня, словно растерянный олененок, мне ведь ясно, что я урод и позор для вашего уютного мирка. Вы готовы? Ваш плащ висит в прихожей, и я жду.

Мэри прижалась к стене, глядя на часы, но викарий по-прежнему держал ее запястья и стиснул их еще сильнее.

— Поймите меня, — ласково сказал он, — дом пуст, вы это знаете, и ваши жалкие вульгарные крики никто не услышит. Добрая Ханна у себя дома, у своего очага, по другую сторону от церкви. Я сильнее, чем вы думаете. Бедный белый хорек выглядит весьма хрупким и вводит вас в заблуждение, не так ли? Но ваш дядя знал мою силу. Ради собственного спокойствия я не