Сулла - Антон Короленков

Воины Архелая, отбив штурм, всю ночь трудились над восстановлением разрушенной части стены. Кроме того, изнутри, в районе бывшего пролома, было возведено дополнительное укрепление в виде полумесяца. Таким образом, Сулла, когда вновь решился на штурм и вошел в город на месте старого пролома, оказался в крайне затруднительном положении, попав под обстрел с флангов, и вновь был вынужден отступить. Таким образом, все попытки взять Пирей закончились ничем, и Сулла, продолжая его осаду, перенес главный удар на Афины.

Здесь шансов на успех было гораздо больше. По мнению Плутарха, «выжди Сулла немного, он без малейшей опасности взял бы Верхний город, уже доведенный голодом до крайности, но, стремясь поскорее возвратиться в Рим из боязни, как бы там не произошел новый переворот, он торопил события, не останавливаясь в ходе войны перед опасными предприятиями, многочисленными сражениями и громадными расходами, не говоря о прочих приготовлениях» (Сулла. 12. 2). Наверное, эти соображения верны лишь отчасти. Безусловно, Сулла стремился поскорее вернуться в Италию, но для этого необходимо было добить врага. Но вот взять Верхний город, то есть Афины, раньше, чем это произошло на деле, он вряд ли мог. Одно дело осаждать их, имея в тылу надежно заблокированного в Пирее и измотанного сражениями врага. И совсем другое, когда этот враг полон сил и, не будучи ничем связан, готов ударить в тыл при первой возможности. Кроме того, к моменту, когда Сулла решительно приступил к осаде, афиняне уже изнемогали от голода. В городе перерезали весь скот, варили и ели шкуры животных и жадно пили отвар из них; как говорили, уже были даже случаи людоедства.[930] Чтобы сделать блокаду города еще более плотной, Сулла приказал обнести его рвом, чтобы оттуда никто не мог выбраться даже поодиночке (Аппиан. Митридатика. 38. 147).

Если верить Плутарху, в осажденном городе не бедствовал один Аристион со своими собутыльниками: «Хотя медимн[931] пшеницы стоил тогда в Афинах тысячу драхм, а люди питались девичьей ромашкой, росшей вокруг акрополя, варили сандалии и лекифы, Аристион проводил время в ежедневных попойках и пирушках, военных плясках и насмешках над врагами, не тревожась о том, что священная лампада богини[932] потухла изза недостатка масла. Верховной жрице, которая попросила у него половину гектея[933] пшеницы, он послал перцу, а членов совета и жрецов, умолявших его пожалеть город и заключить соглашение с Суллой, разогнал стрелами» (Сулла. 13. 3–4). Насколько этот рассказ верен? С одной стороны, ничего невозможного в этом нет; с другой — это вполне могли быть слухи, служившие для полной дискредитации Аристиона, которому Плутарх и так дает самую негативную характеристику.[934] Однако чего у афинского тирана не отнимешь, так это стойкости. Поднимаясь на городскую стену, он осыпал оттуда насмешками самого Суллу и его жену Метеллу,[935] чем вызывал у римлянина дикую ярость (Плутарх. Сулла. 13.1).

Однако даже Аристиону стало ясно, что сопротивление с каждым днем делается все более безнадежным, и он решился пойти на переговоры. К Сулле отправились двое его «собутыльников», как их определяет Плутарх. Вновь в такой характеристике можно усомниться. Судя по содержанию их речи, это были люди образованные и риторически грамотные. Они «важно повели речь о Тесее, об Эвмолпе, о Персидских войнах, так что Сулла сказал им: «Идитека отсюда, милейшие, и все свои россказни прихватите с собой: римляне ведь послали меня в Афины не учиться, а усмирять изменников»» {Плутарх. Сулла. 13.5). Вряд ли послы не думали о судьбе города, в чем их обвиняет Плутарх. Скорее, ссылки на славное прошлое должны были, по их мнению, смягчить римского командующего. Они уже знали, что римляне являются поклонниками их культуры, но еще не знали, что весь филэллинизм у римских политиков заканчивается там, где он вступает в конфликт с интересами Вечного города.[936]

Осада продолжалась. Но вот однажды шпионы доложили Сулле, что в Керамике старики, беседуя друг с другом, ругают Аристиона за то, что он не охраняет подступы к стене у Гептахалка, в единственном месте, где через нее можно перебраться.[937] Сулла ночью сам отправился на разведку на местности. Убедившись, что подслушанный разговор — не просто старческая болтовня и место действительно удобно для приступа, он решил штурмовать город с этой стороны. И вот в ночь на мартовские календы (1 марта) 86 года воины стали подниматься на стену в указанном месте. Первым на нее взошел Марк Атей, который тут же вступил в бой с неприятельским воином и нанес ему такой удар по шлему, что меч у него в руке сломался. Тем не менее он не отступил, но продолжал упорно отстаивать захваченное им место. Тем временем сам Сулла обрушился на стену между Пирейскими и Священными воротами. Почти беспрепятственно, так как ослабевшие люди не могли долго оказывать сопротивление, обрушив стену и сровняв ее с землей, он вступил в город. Обставлено это было театрально: вступление в Афины грозного полководца произошло в полночь, «под рев бесчисленных труб и рогов, под победные клики и улюлюканье солдат», под вопли и стоны уже начавшейся вокруг беспощадной резни, во время которой не щадили ни женщин, ни детей. «Убитых не считали, и вплоть до сего дня лишь по огромному пространству, залитому тогда кровью, судят об их множестве. Ведь, не говоря уже о тех, кто погиб в других частях города, только резня вокруг площади обагрила кровью весь Керамик по самые Двойные ворота, а многие говорят, что кровь вытекла за ворота и затопила пригород. Но сколь ни велико было число людей, погибших насильственной смертью, не меньше было и тех, что покончили с собой, скорбя об участи родного города, который, как они думали, ожидало разрушение. Это наполняло отчаянием лучших граждан — они боялись остаться в живых, не надеясь найти в Сулле никакого чувства меры, ни малейшего человеколюбия», — рассказывает Плутарх (Сулла. 14).

Насколько был виноват в происходящем сам Сулла? Аппиан прямо говорит, что Сулла, разгневанный переходом Афин на сторону врага и оскорблениями, которые были ему нанесены, приказал истребить всех горожан (Митридатика. 38. 148). Однако Плутарх просто говорит о позволении грабить и убивать, которое было дано Суллой солдатам (Сулла. 14.5). Думается, к истине здесь ближе Плутарх: воинам, раздраженным долгой осадой, тяготами войны и тем, что никакой добычи они еще не захватили, не нужно было приказывать, достаточно было просто позволить. В общем, как справедливо писал академик С. А. Жебелев, «взятие Афин сопровождалось, конечно, тем, что вообще бывает при взятии города после продолжительного, упорного сопротивления».[938]