Игры по-королевски - Ирина Скидневская

Еще мгновение назад Хебу хотелось погладить мальчика по голове, прикоснуться к мягким черным волосам, сейчас — встать перед ним на колени и плакать от радости, как в детстве, когда редкая и нечаянная, чужая ласка вызывала в душе мальчика-таона, воспитанного суровой матерью, безудержную бурю чувств, неистовую благодарность. Только сейчас эти чувства были стократ сильнее.

— Не плачь, — сказал мальчик.

— Не буду… Тебя отправят обратно, на Забаву…

Мальчик молчал. Он думал. Хеб тоже думал. Какая-то догадка возникла у него в голове, томительная своей очевидностью. Разве он никогда не слышал, какие формы может принимать та сила, которая закручивает в спирали галактики и для которой нет ничего невозможного, — даже возвращение из небытия давно умерших людей?…

— Кто ты? — задал Хеб вопрос, с которого вообще-то надо было начать.

— Юни.

— Ты знаешь, скажи! — начиная волноваться, потребовал Хеб. Он должен был как-то дать понять, что знает. — Не имя! Ты уже называл мне его.

Мальчик пожал плечами. Это было плохо, так плохо, что хуже некуда. Он знал всё, кроме самого главного, — кто он такой, и ничьи разъяснения ему не помогут, всё равно не поймет… Значит, до Прорыва еще далеко… Но тогда ясно, как день, что они погубят его, эти идиоты из спецслужб, эти самонадеянные, тупые солдафоны, не привыкшие к рефлексии, к размышлениям. Они предпочтут загубить чудо, но не дадут ему состояться, осуществиться, потому что не смогут даже и помыслить оставить его в покое, — чтобы он шел своим путем. Будут преследовать, терзать, пытаясь заставить служить им, но никогда не поймут, не оценят этого черноглазого маленького мальчика, умеющего то, чего не умеет никто. Он как лебедь среди куриц, прекрасная птица в силках… Это сравнение натолкнуло Хеба на новую мысль — последний всплеск надежды.

— Ты когда-нибудь видел мертвую птицу? — спросил он. — Может быть, она взлетела из твоих рук? Вспомни!

Мальчик покачал головой. Расспросы Хеба гасили блеск его черных глаз.

Силы небесные, помогите мне, попросил Хеб. Почему я?! Зачем я, а не кто-то другой? Значит, так нужно, вдруг сказал он себе. Или его пугает этот мальчик, с которым судьба свела его на корабле, летящем на Землю? Если он, Хеб, совпал в пространстве и времени с этим чудом, значит, есть в этом великий смысл, который он обязан понять. Ведь это счастье — помочь осуществиться Прорыву, осознанию Им самим своей божественной сущности. Это важнее всего на свете, это тоже борьба, служение высокому, Хеб! Не медли, иначе Он может просто погибнуть из-за людской глупости и неведения, и искра, вложенная в него, не разгорится в пламя, погаснет. Значит, нужно выяснить, каким путем Он придет к Прорыву, — через любовь или через страдание… Скорее! Любовь или страдание?

— Я люблю тебя, малыш, — сказал Хеб, вкладывая в эти древние, как мир, слова всю ту искренность и нежность, что переполняли его. — Ты слышишь? Больше всего на свете!

Мальчик кивнул. Но в его глазах уже поселился страх. Кто может очень сильно любить этого мальчика? Родители?… Мальчик отрицательно покачал головой. Хеба бросило в жар. Он прислушался к себе. Нет… он не хотел больше спрашивать… за что ему эта мука?! Но пришлось спросить:

— Ты боишься чего-нибудь?

— Почему ты так смотришь на меня?… — сказал в ответ мальчик. Он тяжело дышал. Он страшился раздумий и вопросов Хеба.

— Прости меня… — Слезы снова побежали у Хеба по лицу. — Прости меня, Господи…

Хеб уже знал ответ. Никто не сможет согреть его своей любовью, потому что сила его собственной любви к людям гораздо значительнее, и чужая любовь не станет потрясением. Значит, страдание… Оно очистит, укажет ему путь, преобразит. Это его путь, и он должен пройти его. Как больно…

— Что я должен? — сказал Юни. — Я не понимаю…

Хеб протянул свою руку, и на его ладони вдруг появился щегол. Он сжал птичке горло, она забилась и затихла. Хеб протянул мальчику ее бездыханное тельце. Тот испуганно прижал птаху к груди.

— Скажи мне, чего ты боишься больше всего на свете? — одними губами спросил Хеб. Судьба должна дать Хебу какой-то знак!

Огромные глаза мальчика наполнились слезами.

— Волка… — обречённо сказал он.

Бранд метался по кораблю, всё ещё находящемуся в гиперпространстве, пытаясь выяснить причину, по которой отказали приборы слежения. Никто не мог помочь ему — по долгу своей службы он не имел права рассекречивать систему наблюдения; кроме того, почти вся команда находилась в анабиозе, а те, кто не спал, корчились, как сейчас Александр, в приступах тошноты. Путем немыслимого напряжения Бранд вычислил точку, которая являлась причиной сбоя в системе слежения, — это была каюта Дизи. Он ворвался в нее и застал только мальчика, лежащего на кровати в каком-то странном трансе. Пульс у него был сумасшедшим, неестественно частым, а температура тела такой высокой, что зашкалил градусник. Бранд попытался, но не смог вывести его из этого состояния, похожего на глубокую кому. Тогда он взял мальчика на руки и побежал с ним в медицинский отсек.

Прозрачный колпак накрыл Дизи, и за него принялись приборы. Его состояние квалифицировалось диагностическим аппаратом как несовместимое с жизнью. Однако реанимационные мероприятия вскоре возымели успех — пульс и температура мальчика постепенно нормализовались, лицо порозовело.

Бранд тут же уловил какие-то голоса в наушниках, которые не снимал с себя.

— Как меня зовут? — Помехи. — Где мой дом?

—…ао… шесть-четыре-двадцать-двадцать-четырнадцать-зет.

— Тише! — В голосе, искаженном сильными помехами, — страх. — Пожалуйста, не говори никому этот адрес…

— Хорошо.

Короткая пауза. Бранд выскочил из медотсека и заметался по коридору Б. Голоса в наушниках раздавались то громче, то тише. Бранд свернул в коридор А.

— Не плачь…

— Не буду… Тебя отправят обратно, на Забаву… — Долгая пауза. — Кто ты? Ты знаешь, скажи! Не имя! Ты уже называл мне его. — Никто не отвечал очень долго, и вдруг Бранд отчетливо услышал и опознал голос говорящего — это был Хеб: — Ты когда-нибудь видел мертвую птицу? Может быть, она взлетела из твоих рук? Вспомни! — Снова длинная пауза. — Я люблю тебя, малыш. Ты слышишь? Больше всего на свете!

С кем он разговаривает?!

— Ты боишься чего-нибудь? — Пауза. — Прости меня… Прости меня, Господи…

— Что я должен? — Это мальчик из сейфа! Бранд прыжками несся по коридору. Каюта ребенка находилась в другом конце корабля, в отсеке восемнадцать. — Я не понимаю…

— Скажи мне, чего ты боишься больше всего на свете?…

Бранду хотелось завыть от непонимания того, что происходит и почему они оба плачут, — взрослый мужчина и ребенок с Забавы, за которым охотилась «Нота».