Мой бывший муж - Лейк Оливия

– Он дотрагивался до тебя?

Я встала на кровати и глаза невинно распахнула, но лгать, естественно, не стала. Зачем?

– Я голая, Полонский, и снимала это не сама.

– Блядь! – выругался в сердцах. – Это мой дом, моя кровать, моя женщина!

– Нет! Это больше не твой дом, не твоя кровать и я не твоя!

– Я руки ему переломаю, – он резко развернулся, а я, недолго думая, кинулась на него. Повисла на шее, тормозя, а когда стащил со спины, к двери прижалась, закрывая проход.

– Ты не имеешь права, ясно! Ты больше не мой муж! И ты больше не единственный мой мужчина! У меня были другие! – пусть был только Максим, но я ведь искала партнера, значит, могли быть еще. – И с Максом я спала. Он трахал меня, Полонский! Все! Нет Мальвины больше. Забудь!

Вадим молчал, только скулы проступили резче, а челюсти скрипели от нажима, но он не произнес и звука, а я с маниакальной жестокостью посыпала солью и пеплом его чувства, его восторженное поклонения моей идеальности, разумности, моей верности ему. Нашей семье. Нашей любви. Потому что ничего больше нет. Только память. И что-то еще.

Что-то, чему я не могла дать определение. Это осколки старого или искры нового? Что щемит у меня в груди так сильно? Хочется смеяться и плакать одновременно. Сейчас Вадим скажет, что такая я ему неинтересна: я ведь как все и совсем не святая. А ему особенная нужна. Мазохистская часть меня желала услышать это, испытать эту боль и наконец поставить точку в нашей истории. Но другая часть боялась этого: всегда есть люди, чье разочарование ножом по сердцу. И даже если сами далеко не образец для подражания, их осуждение принять практически невозможно.

– Уходи, – толкнула его в грудь, когда спутанную прядь пальцами подцепил. Покрывало упало, и я осталась перед ним в одних стрингах. – Для тебя здесь больше ничего нет.

– Нет, говоришь? – и жестко обхватил ладонями мою голову. – Я люблю тебя, Катя. Люблю, понимаешь? Любую любить буду. Даже если рота солдат у тебя была! Если ты станешь толстой, начнешь курить, ругаться матом и начнешь кормить блядских голубей, а они будут гадить на мою машину! – Вадим зло выдохнул это и в губы мне впился. К двери прижал и ноги себе на пояс закинул. Мои соски затвердели и возбужденно терлись о черную водолазку. Я ногтями впивалась в нее, плечи напряженные через ткань царапала: отталкивала и притягивала одновременно. Страсть между нами всегда была такой. Я могла отказывать, не хотеть, быть обиженной или он без сил, раздражен, зол. Начинать совсем нет желания, но если начали, то несет, не остановить. И сейчас тоже.

Я содрала с него водолазку, но Вадим не спешил переходить в контрнаступление. Брать меня. Он напряженным пахом врезался, жесткой тканью драконя нежную кожу.

– У меня ведь целибат, – стиснул мои бедра и на кровать отнес. Агрессивно трусики стянул и ноги широко развел. Языком по влажным складочкам прошелся, целуя, кусая, в себя вбирая. Я стонала, сжимая ладонями собственные груди, бедра навстречу его губам поднимала. У Вадима воздержание, да, но я хочу по-настоящему. Хочу почувствовать его тяжесть, ногами узкие бедра охватить, внутри ощутить и упругими стенками сжать.

– Вадим… – я простонала его имя. – Я хочу тебя… – воскликнула на высокой ноте тонкого удовольствия, легкого, деликатного. А я хочу жестко, грубо, резко, как только он умел.

Вадим навис надо мной, взгляд шальной сфокусировать пытался, носом по шее провел, громко аромат вдыхая.

– Мальвина, я же не железный… – и с болезненным стоном потерся об меня. – Не железный… – груди жадно накрыл, сжал, языком по ложбинке прошелся.

Теперь я обхватила его лицо, к себе притянула, легко прихватила разбитую губу и ногами стянула с него джинсы с бельем. Он вошел в меня сразу, заполнил изнутри, вынуждая выгибаться дугой навстречу каждому движению. Жестко, остро, отчаянно. С запахом свежего снега, туманного утра и мужчины.

Мы потерялись во времени и пространстве, страсти и злости, ненависти и любви. Сражались, доказывая свою истину. Я не готова его принимать, а он не желал меня отпускать. Слишком сложно. Всегда так сложно. Об этом невозможно было думать, поэтому я, ослабевшая морально и разомлевшая физически, уснула. Очень по-женски. На современный женский лад. Подумаю обо всем завтра…

Глава 42

Вадим

Я зевнул, сладко потянулся и только потом открыл глаза. За окном вечерело. Похоже, день распогодился – в холодном небе висело багряное марево. Красиво. Хорошо. Давно мне не было так спокойно и легко. Я дома, Катя привычно свернулась клубочком, прижимаясь к моему боку. Не скрою, полегчало и физически: член колом стоял с нашей последней близости. Причем не важно, рядом Катя или нет. Вижу наяву или снится. Я с юности в сперме не просыпался и не дрочил, как безумный. Только яйца все равно звенели от тяжести, сколько не спускай в кулак. Только одиноким волком выть оставалось, но Катя сжалилась, сама попросила взять ее. И я дорвался: губами руками, телами. Входил в нее и в голове выстреливало: какой яркий салют променял на дешевую хлопушку. Мальвина специально под меня создана: оживаю я с ней, силой наполняюсь. Оргазмом захлебывается не только мое тело, я даже в голове кончаю. А я скроен под нее: рассекаю упругую мягкую теплоту и тает она, соком истекает, как спелый персик.

На мгновение мне показалось, что в моей жизни все отлично. Что я счастливый муж и отец, что не было предательской страсти, развода, скитаний в поисках потерянной души. Я забыл, как хорошо внутри, когда ничего не гложет, не сосет под ложечкой, не выедает сердце. Но мое спокойствие рассеялось вместе с улетевшей сонной негой.

Я осторожно, с величайшей нежностью провел кончиками пальцев по гладкой линии спины. Чтобы Мальвину свою ненароком не разбудить. Так прекрасна во сне: мягкие зацелованные губы, веер жгучих ресниц, легкий румянец. Нереальная женщина. Высшее существо.

Но она проснется, откроет глаза свои бархатные, и взгляд ее не будет ласковым. Меня обвинит во всем. И права будет. Пришел нежданно-негаданно, драку устроил, ее распаленную страстью к другому мужчине совратил. Эх, виновен по всем статьям. И не жалею! В любви и на войне все средства хороши! Это моя женщина, и я хочу вернуть ее! Уступать Барсову – хрен! Моя Мальвина. И я ее. Не выгнала ведь, позволила любить себя, сама попросила. Целибат мой пошел по известному месту.

Я ухватил край одеяла, упавшего на пол, и подтянул, укрывая Катю, а сам поднялся. Джинсы надел и на подоконник забрался. М-да, карниз вырвало с мясом, но воздушную вуаль я нанизал на крючки. Торшеру в виде зонта пришла окончательная пиз… конец, в общем. Нежный будуар превратился в поле боя.

Я полностью оделся, на телефон посмотрел – мне за дочкой ехать нужно. У меня, конечно, уважительная причина для такого внушительного опоздания, но в подробности лучше не вдаваться. Катю будить не стал, только на уцелевший прикроватный столик письмо положил: пусть прочитает, потом судит.

Я не смог сдержать улыбки, когда наступил на какой-то пузырек, и он с громким (мне лично показалось оглушительным!) скрипом треснул, а Катя даже не шелохнулась. Устала девочка, умоталась. Входную дверь захлопнул максимально тихо и ключи свои достал. Я не знал, поменяла ли она замки, но попытка ведь не пытка. Вставил ключ в скважину, подошел. То, что Катя не боялась меня, верила, что не буду донимать, угрожать, приходить, как к себе домой, было добрым знаком. Значит, не считала меня совсем уж конченным. Это приятно.

Вышел на улицу, куртку застегнул, машину глазами нашел. Похоже, не только свою. Рядом с моим внедорожником соседствовал черный «Range Rover», за рулем которого небезызвестный Барсов. Не удивлен. Да и вовремя: руки очень чешутся.

– Надеюсь, ты не обоссал мне колеса? – бросил сходу, когда он вылез, меня заметив.

– Я ради таких мелочей член не достаю, – усмехнулся Барсов.

Ах член, точно! За мою женщину.