Путешествие налегке - Туве Янссон

Он повторил:

— Мне нет прощения!

Больше они об этом не говорили. Но история с часами что-то изменила, упрочила неуверенность, боязнь, тенью пробежала между ними. Эмили не часто выходила с сумками, да и, собственно говоря, зачем: продовольственные магазины были пусты, а у Эрикссонов ей только становилось совсем грустно. Во всяком случае, когда она была там в последний раз, она спасла большую испанскую шелковую шаль, лежавшую на пианино. Шалью можно было завесить забаррикадированное окно. По пути домой Эмили увидела собаку. Она поманила ее, но та убежала восвояси.

Войдя в кухню, она сказала:

— Я видела собаку!

Кристиан горячо заинтересовался:

— Где? Какой она породы?

— Коричнево-белый сеттер. У парка. Я позвала ее, но она испугалась и убежала. Крысы никогда не боятся.

— Куда она убежала?

— О, она побежала своей дорогой. Странно, что никто не съел ее. Интересно, чем могла питаться эта тварь, ума не приложу. Во всяком случае, она довольна откормленная.

Кристиан снова лег.

— Иногда, — сказал он, — иногда ты меня удивляешь! Вообще женщины меня удивляют.

Эмили и Кристиан продолжали жить все так же. С ногой у Кристиана стало немного лучше, иногда он мог сидеть за кухонным столом. Там он раскладывал спички по кучкам — столько-то и столько-то на такое-то и такое-то время. Всякий раз, когда Эмили выходила за водой, он спрашивал ее, не видела ли она «тех других».

Однажды утром она видела их.

— Это были мужчины или женщины?

— Не знаю. Они были далеко, в глубине парка.

— Ты не видела, они были молодые или старые?

— Нет!

— Интересно было бы узнать, — сказал Кристиан, — заметили ли они, что все время становится темнее. О чем они думают, пытаются ли они спорить, говорить друг с другом, строить планы? Или они только боятся. Почему они не ушли отсюда, как все остальные? И считают ли они, что здесь они совершенно одиноки, что здесь не осталось больше ни одного человека, ни одного-единственного…

— Криссе, дорогой, я не знаю, я пытаюсь не думать о них.

— Но нам приходится думать о них! — воскликнул Кристиан. — Тут, может, остались только мы да они. Мы можем встретиться…

— Ты не думаешь, что говоришь!

— Нет, я думаю серьезно! Мы могли бы поговорить с ними! Выяснить, что можно было бы сделать вместе. Поделиться…

— Не едой! — вскричала Эмили.

— Держись за свои банки! — презрительно сказал Кристиан. — Мы могли бы поделиться тем, что произошло, тем, о чем ты вообще не хочешь говорить. Что произошло, почему это произошло, чего можно ждать в случае, если вообще что-то будет дальше.

— Мне нужно вынести помои, — сказала Эмили.

— Тебе это вовсе не нужно, ты должна выслушать меня. Это важно!..

И Кристиан продолжал говорить, он пытался рассказать ей все, о чем размышлял в течение этих дней и недель, проведенных во мраке и изоляции. Он сказал, что уважает ее мнение, и в ответ ожидал доверия и беспристрастности, которые, он полагал, следовало выказать его женщине. Собственно говоря, он объяснился ей в любви, но она этого не поняла; без единого слова она вышла, чтобы не слышать его.

Когда Эмили ушла, чувство ужасного гнева охватило Кристиана. Он пробрался к окну и сорвал ее испанскую шаль, затем оторвал одну доску, потом еще одну, он сражался с окном с ненавистью и разочарованием до тех пор, пока нога у него не подвернулась и он не упал на колени. Через маленькое отверстие в кухню пробился дневной свет.

Эмили вернулась, она остановилась на пороге и воскликнула:

— Ты разорвал мою испанскую шаль!

— Да! Я разорвал твою шаль. Мир рушится, и шаль маленькой Эмили разорвалась. Это ужасно! Дай мне топор, быстро!

Кристиан ринулся на баррикаду. Раз за разом он оседал, роняя топор, и пытался встать снова.

— Дай мне! — шепнула Эмили.

— Нет! Тебе тут нечего делать!

Тогда она подошла и толкнула его, так что он не смог продолжать… Когда окно было освобождено, она принялась убирать весь хлам, который он набросал. Кристиан ждал, но его женщина не произнесла ни слова. В сером свете, проникавшем в окно снаружи, их кухня казалась совершенно чужой… Выставленное напоказ помещение, неуютное и неряшливое, полное ненужных предметов.

Эмили сказала:

— Они — по дороге сюда. — Не глядя на него, она продолжала: — Кажется, нога тебя не очень беспокоит. Такой неуживчивый, как теперь, ты мне не под силу. Мы выйдем из дома.

Она распахнула кухонную дверь.

— Ты веришь мне? — спросил Кристиан. — Ты можешь на меня положиться?

Она ответила:

— Не говори глупостей! Конечно, я верю тебе. Тебе надо надеть пальто, стало холодно.

Она помогла ему надеть пальто и взяла его за руку.

Вечерело. Стало смеркаться. «Те другие» приближались. Очень медленно Кристиан и Эмили шли им навстречу.

Лес{39}

В то время одни лишь коровьи тропы тянулись через лес, и был он так велик, что люди, собиравшие ягоды, легко сбивались с пути и много дней не могли найти свой дом.

Мы не осмеливались заходить далеко в лес, а, постояв там минутку, прислушавшись к тишине, бежали обратно. Больше всех боялся Матти, но ему ведь не исполнилось еще и шести лет. Под горой был крутой обрыв, и мама без конца говорила нам об этой горе, прежде чем попрощаться перед отъездом.

Мама работала в городе, — работала, чтобы мы могли провести лето в домике, который она сняла по объявлению. Была нанята также Анна — готовить нам еду. Но она только хотела, чтобы ее оставили в покое. «Идите играть!» — говорила она.

Матти следовал за мной по пятам, куда бы я ни шла, и говорил: «Подожди меня», а потом спрашивал: «Во что мы будем играть?» — но он был слишком мал, чтобы брать его с собой, да и во что можно играть с младшим братцем? Дни стали ужасно длинными.

А позднее, в очень важный для нас день, мама прислала нам бандероль, а в бандероли лежала книга, которая все изменила, — она называлась «Тарзан, сын обезьяны».

Матти еще не умел читать, и я иногда читала ему вслух. Но большей частью я брала «Тарзана» с собой, когда залезала на верхушку дерева; Матти стоял внизу и непрерывно ныл:

— Ну а что дальше? Он спасется?

Мама прислала нам еще две книги: «Дикие друзья Тарзана» и «Сын Тарзана»[90]. Анна сказала:

— Уж больно добрая у вас мама. Жаль, что вам пришлось расстаться с вашим несчастным папой.

— Где-нибудь он ведь есть, — сказал Матти. — Он большой и сильный и ничего не боится, так что тебе лучше вообще помалкивать!

Чуть позднее Матти заявил, что он — сын Тарзана.

Лето совершенно изменилось, и важнейшее изменение состояло в том, что мы ходили в лес далеко-далеко. И обнаружили, что лес этот — джунгли, которые никто, кроме нас, не видел, но теперь мы не боялись заходить все дальше и дальше, в самую чащу, где деревья стояли плотной стеной в вечном мраке. Пришлось научиться ступать бесшумно, как Тарзан, — так, чтобы не сломать даже самую маленькую веточку, научиться прислушиваться совсем по-новому. Я объяснила брату, что нам нельзя ходить по коровьим тропам: ведь по этим тропам хищники идут на водопой. Нам надо быть чуточку поосторожней с нашими дикими друзьями, хотя бы пока.

— Хорошо, Тарзан, — согласился Матти.

Я научила его ориентироваться по солнцу, чтобы отыскивать дорогу обратно, научила, как не сбиться с пути и в пасмурную погоду.

Мой сын становился все более дерзким и умелым, но так никогда и не смог преодолеть по-настоящему свой страх перед смертельно опасными муравьями.

Иногда мы ложились на спину, там, где мшистый покров казался более надежным, и смотрели ввысь, в гигантский зеленый мир, где редко можно было увидеть клочок неба, — хотя лес нёс небо на своей зеленой крыше. Было совершенно тихо, но мы слышали, как ветер ступает по верхушкам деревьев. Никакая опасность нам не грозила, джунгли прятали и защищали нас.

Однажды мы подошли к ручью. Сын Тарзана знал, что ручей так и кишит пираньями, но он все равно перешел его вброд — очень проворно. Я начала гордиться им. И быть может, больше всего в тот раз, когда он осмелился проплыть несколько метров там, где было очень глубоко, причем совершенно один. Я стояла, спрятавшись за камнем, со спасательной веревкой в руках, но он об этом не знал.

Я мастерила для нас луки со стрелами, но мы стреляли лишь в гиен, которые предположительно не принадлежали к числу наших диких друзей, а однажды выстрелили в удава, ему мы попали прямо в пасть, и он мигом сдох.

Когда мы возвращались домой, чтобы поесть, Анна спрашивала, во что мы играли, и мой сын отвечал: мол, мы слишком стары, чтобы играть, мы просто изучали джунгли.

— Хорошо, — говорила Анна, — продолжайте в том же духе, но старайтесь вовремя приходить к обеду.

Мы взошли на новую ступень самостоятельности и следовали лишь Закону джунглей, который неоспорим, строг и справедлив. И джунгли распахнулись перед нами и приняли нас. Каждый день охватывало нас пьянящее ощущение риска, крайней напряженности и желания быть сильнее — таких ощущений мы прежде за собой не знали. Но мы не убивали никого, кто был бы меньше нас. Наступил август, а с ним и его черные-пречерные ночи. Когда солнце садилось, отсвечивая красным между деревьями, мы бежали домой, так как не желали видеть наступление темноты.