Письма Плиния Младшего. Панегирик Траяну. - Гай Плиний Младший

(67) Мне кажется, что я уловил такой образ мыслей нашего общего отца как из содержания его речи, так и из самой манеры ее произнесения. Сколько веса в его суждениях, сколько неподдельной правдивости в его словах, сколько убедительности в голосе, сколько выразительности в лице, во взгляде, в манере держать себя, в жестах, во всех телодвижениях. Он всегда сдержит свои обещания, и сам будет уверен в том, что мы, стоит нам только вкусить свободы, которую он нам даровал, всегда будем в его повиновении. И не придется опасаться того, что он сочтет нас неосторожными, если мы будем настойчиво использовать в своих интересах прочность нашего века, так как ведь он помнит, что при дурном правителе мы жили по-другому. Мы ведь привыкли произносить обеты за вечность нашей державы и благополучие государей, или даже прежде за благополучие государей, а ради них и за вечность нашей империи. А в каких именно выражениях произносились теперь наши молитвы за вечность империи? Стоит того, чтобы об этом напомнить: мы молились за нее, «если ты хорошо будешь управлять государством и притом на общее благо». Вот слова обета, достойные того, чтобы их постоянно произносить и постоянно осуществлять. А при тебе, о цезарь, само государство с твоего соизволения вступило в договор с богами о твоем благополучии и невредимости, на том условии, чтобы и ты обеспечил их всем остальным гражданам, следовательно, если этого не будет, то и они отвернут свои взоры от тебя, перестанут охранять неприкосновенность твоей особы и предоставят тебя действию таких обетов, которые не произносятся открыто! Другие государи хотели пережить свое государство и этого добивались; для тебя же ненавистно твое благополучие, если оно не связано с общим благополучием всего государства. Ты не допускаешь никаких пожеланий для себя, если они не сопряжены с пользой для молящихся за тебя; ты каждый год привлекаешь богов к совещанию о тебе и требуешь, чтобы они изменили свое мнение о тебе, если ты перестанешь быть таким, каким ты был избран. Но с твердым сознанием, цезарь, ты вступаешь с богами в договор, чтобы они охраняли тебя, если ты этого заслуживаешь, так как ты знаешь, что никто так это не примечает, как боги. Разве не кажется вам, отцы сенаторы, что он и днем и ночью сам с собой размышляет: «Если общая польза этого потребовала бы, то я вооружил бы против себя и руку префекта и, конечно, не осмелился бы просить богов, чтобы они отвратили от меня справедливый гнев или немилость. Наоборот, я прошу и заклинаю, чтобы никогда государство не брало на себя обязательств за меня против своей воли, а если бы когда и взяло вопреки своим желаниям, чтобы не чувствовало себя вынужденным их исполнять».

(68) Итак, о цезарь, ты пользуешься самым славным плодом своей безопасности с соизволения богов. В самом деле, если ты принимаешь условие, чтобы боги тебя берегли, только если ты сам хорошо управляешь государством и на благо всех остальных граждан, то ты можешь быть уверен, что ты хорошо им управляешь, раз боги хранят тебя. Таким образом безопасно и радостно прошел для тебя тот день, который внушал другим государям страх и заботы, когда они с волнением и напряжением, плохо доверяя нашему долготерпению, ожидали появления с разных мест вестников о всеобщей рабской покорности. А если случайно кого-нибудь задерживали в пути потоки, снега или бури, они тотчас начинали думать, что это есть признак пренебрежения, которое они заслужили. И не было при этом для них никакого спасения от страха, потому что если дурной государь боится каждого, кто лучше его, видя в нем своего преемника, приходится бояться всех без исключения, раз нет никого, кто не был бы лучше их. Но для твоей безопасности не имеет никакого значения ни медлительность вестников, ни запаздывание посланий. Ты твердо знаешь, что всюду тебе принесена присяга, так как и ты сам связал себя присягой на благо всех. Всякий знает об этом сам за себя. Мы любим тебя в той мере, как ты этого заслуживаешь, и делаем это не из любви к тебе, а к себе. Никогда не настанет такого времени, когда обеты за тебя заставят нас принять не соображение о нашей собственной пользе, а чувство долга перед тобой, цезарь. Постыдна для государя такая его охрана, которую можно записать ему в счет. Можно сетовать на то, что наши тайные помыслы выведывают только те государи, которых мы ненавидим. Ведь если бы хорошие государи так же стремились к этому, как дурные, то сколько бы ты услыхал повсюду восторженных отзывов о себе, сколько радости и удивления! Сколько разговоров о тебе всех граждан не только с их женами и детьми, но и с домочадцами перед домашними жертвенниками и очагами! Ты бы узнал, как мы щадим их крайне чуткий слух. И если вообще противоположны друг другу такие чувства, как любовь и ненависть, то и они имеют то сходство между собой, что мы там с особенной сдержанностью любим хороших государей, где с наибольшей свободой ненавидим дурных.

(69) Ты испытал на собственном опыте и наше расположение и наше мнение о себе, насколько ты сам мог это подметить в тот день, когда проявил такую заботливость о совестливых и встревоженных искателях должностей, чтобы ничья печаль не омрачила ничьей радости. Одни из них ушли домой с радостью, другие с надеждами; многих можно было поздравить, никого не пришлось утешать. Но нисколько не менее вследствие этого ты увещал наших юношей обращаться к сенату, просить милости у него и надеяться на почести от государя, если им удастся выпросить их у сената. Одновременно с этим ты добавил, что если кому нужен в этом пример, пусть подражают тебе. Но это трудный пример, о цезарь, и ему так же мало могут подражать кандидаты, как и государи. Какой же кандидат сената был хотя бы в течение одного дня более достоин уважения, чем ты, как в течение всей твоей жизни, так и в самый момент, когда ты высказывал суждение о кандидатах? Разве чему-нибудь другому, а не уважению твоему к сенату обязаны мы тем, что ты стал предоставлять юношам знатнейших родов подобающие их происхождению почетные должности и даже раньше положенного возраста? Наконец-то знатных людей государь не затирает, они выдвигаются государем; наконец-то цезарь не запугивает больше внуков великих дедов, потомков свободы и сам не боится их. Мало того, он возвеличивает их преждевременными почестями, умножает их число и делает равными их предкам. Если кто принадлежит к древнейшим родам, наследует прочную славу он привлекает их к себе, лелеет и выдвигает на пользу всего государства. Громкие имена в почете у людей, в почете у молвы, выдвинуты они благодаря снисходительности цезаря из мрака неизвестности, ведь ему свойственно и беречь старую знать, и создавать новую.

(70) Во главе управления одной провинции был поставлен один квестор из кандидатов сената; он отлично организовал управление и заложил в этой провинции основы обильных доходов. Ты счел нужным приписать эту заслугу сенату. Почему бы в твое управление, когда ты доблестью превзошел славу своего рода, условия существования тех, которые заслужили честь иметь знатных потомков, были бы хуже, чем у тех, которые имели знатных предков? Как это достойно тебя, который постоянно применяет это положение ко всем нашим должностным лицам и делает людей добрыми не тем, что карает дурных, но и награждая хороших. Воспламенена этим наша молодежь, поднимает в ней дух то, что она видит, как награждается полезная деятельность. Нельзя было бы указать на кого-нибудь, кому не приходили бы на ум такие мысли, так как все знают, что тебе известно обо всем, что кем сделано полезного в какой-либо провинции. Очень полезно и выгодно, чтобы начальники провинций имели уверенность в том, что за их честное и усердное исполнение обязанностей им уготована величайшая награда: доброе суждение о них государя, его голос за них. В прежнее же время всех даже вполне честных и прямых людей если не совсем сбивало с правильного пути, то все же сильно тормозило жалкое, но верное рассуждение такого рода: «Разве всем не видно, что если я даже сделаю что-нибудь хорошо, то еще неизвестно, узнает ли об этом цезарь, а если узнает, то засвидетельствует ли?». Таким образом пренебрежение, или даже злая воля государей, гарантируя безнаказанность дурным умыслам и лишая всех наград добросовестное усердие, не удерживали первых от преступлений и не поддерживали последних похвалой. Если же теперь кто хорошо управляет провинциями, тому предоставляется заслуженная доблестная почесть. Поприще чести и славы открыто перед всеми; каждый может достигнуть на нем того, чего желает, и, достигнув, быть обязан самому себе. Ты освободил провинции на все дальнейшее время от страха притеснений и от тяжелой необходимости обвинять своих управителей. В самом деле, если им были полезны те, кому они воздали благодарность, то не на кого им больше жаловаться. Во всяком случае для каждого искателя должности ничто не будет столь легко открывать путь к дальнейшим почестям, как почет уже им достигнутый. Это наилучший порядок, если каждая следующая должность и каждая следующая почесть подготавливаются другими уже проведенными должностями и заслуженными почестями. И я бы хотел, чтобы тот, кто собирается управлять провинцией, заботился не столько о рекомендательных письмах друзей и о ходатайствах, с лестью, тайными путями добытых в столице, сколько о постановлениях целых городов и племен в провинциях. К голосам консуляров легко присоединят свои голоса и целые города, народы, племена. Самый верный путь к цели для искателя должности состоит в том, чтобы внушать другим чувство благодарности к себе.