Письма Плиния Младшего. Панегирик Траяну. - Гай Плиний Младший

(60) Я, правда, вижу, что в прошлом году главной причиной для твоего отказа от консульства было то, что ты не можешь проводить его, будучи в отсутствии; но ведь теперь ты вернулся в город, во исполнение наших пожеланий, и чем же другим ты сможешь еще лучше показать нам, как значительны и существенны были наши желания, как не тем, что примешь консульство? Мало нам того, чтобы ты просто приходил в курию, если ты при этом не сам ее созываешь; мало твоего присутствия в сенате, если ты в нем не председательствуешь, мало того, что ты слушаешь других, если ты не сам запрашиваешь их мнения. Если ты хочешь вернуть, наконец, прежнее величие священнейшему трибуналу консулов, то взойди же на него сам. Если хочешь оказать уважение перед государственными магистратами, придать авторитет законам, внушить скромность просителям,— то займи это место. Насколько для нашего государства было бы важно, в случае если бы ты был частным лицом, иметь тебя не только в должности консула, но также еще и в звании сенатора, так — знай же это навсегда — теперь важно иметь в тебе не только принцепса, но также и консула. И хотя скромность нашего государя долго противилась этим столь великим доводам, все же она им уступила. Но как уступила? Не с тем, чтобы ему самому уподобиться частным лицам, но чтобы частных лиц сделать равными себе. Он принял третье консульство с тем, чтобы предоставить этот почет также и другим. Он знал скромность и стыдливость других людей, которые не решились бы сами стать консулами в третий раз, если не совместно с тем, кто сам был им трижды. Те почести, которые раньше скудно предоставлялись соучастникам в войнах или в опасностях, ты предоставлял выдающимся мужам, оказавшим тебе, правда, большие и выдающиеся заслуги, но в тоге, а не с оружием в руках. Ты, цезарь, связан заботами как военного, так и мирного характера. Но в характере принцепса бывает редко и является почти необычным, чтобы он считал себя обязанным кому-нибудь, и если бы признал это, относился бы к этому без неудовольствия. Ты, цезарь, признаешь свои обязательства и исполняешь их. И когда назначаешь людей консулами в третий раз, ты выступаешь не как великий принцепс, но как благодарный друг. Мало того, совсем даже незначительные заслуги граждан ты, пользуясь властью, предоставленной тебе судьбой, делаешь более значительными. Ты делаешь так, что каждый считает себя обязанным тебе в той мере, в какой сам получил что-нибудь от тебя. Чего же я могу просить для тебя у богов за такую твою доброту? Только чтобы ты всегда и впредь так же обязывал людей и чтобы ты ставил их в такое положение, когда неизвестно, что лучше, быть ли тебе обязанным, или оказывать тебе услуги.

(61) Мне казалось, что я вижу перед собой наш древнеримский сенат, когда передо мной в присутствии консула, трижды исполнившего эту должность, запрашивалось мнение лица, предназначенного в консулы в третий раз. Сколько было величия в них, сколько в самом тебе! Всегда бывает так, что предметы, как бы они ни были высоки и возвышенны, при сравнении с другими, еще более высокими, начинают казаться как бы понизившимися. Также и высокие достоинства граждан, при сравнении с высотой, достигнутой тобою, как бы понижаются, и чем ближе они подходят к твоему уровню, тем больше кажутся потерявшими свою прежнюю высоту. И если ты не можешь их довести до своего уровня, хоть и желаешь этого, то все же ты ставишь их на более высокое место с тем, чтобы они казались настолько же выше других, насколько они ниже тебя. Если бы ты приурочил третье консульство какого-нибудь гражданина к тому самому году, в который ты и сам исполняешь консульство в третий раз, то это свидетельствовало бы об исключительном великодушии. Ведь если возможность достигнуть того, чего желаешь, говорит о счастье человека, то желать того, что можешь, есть признак величия души. Достоин похвалы и тот, кто заслужил третье консульство, но также и тот, при ком он его получил; великим и достойным упоминания является тот, кто получил такую честь, но еще более велик тот, кто ее предоставил получившему. А как оценить то, что ты одновременно украсил третьим консульством двоих, что ты двум своим коллегам предоставил участие в неприкосновенности? Ты сделал это, чтобы ни в ком не осталось сомнения, что ты продлил срок своего консульства, чтобы захватить срок консульства еще двоих, а не быть коллегой только одному. И тот и другой недавно провели свое второе консульство, предоставленное им твоим отцом; оно менее, гораздо менее ценно, чем данное тобой! Перед глазами того и другого еще мелькали фасцы ликторов, лишь недавно ими оставленных, в их ушах еще раздавались торжественные возгласы ликторов, возвещающих о приходе консула; и вот снова они сидят на курульном кресле, опять они одеты в пурпур! Так некогда, когда враг бывал вблизи города и над государством нависала грозная опасность, оно призывало мужа, уже опытного в исполнении высшей должности: тогда не должность консула возвращалась к тому же самому лицу, а известные лица привлекались к исполнению консульских обязанностей. Ты обладаешь такой силой благодеяния, что твоя снисходительность к людям имеет значения не меньше, чем сама необходимость. Они только что сняли с себя претексты — пусть снова их наденут! Только что отпустили ликторов — пусть снова их призовут! Только что удалились друзья с приветствиями, пусть снова вернутся! Способен ли на это человеческий ум, во власти ли человека возобновлять радости, возрождать веселье, не давать отдыха от поздравлений, не делать других промежутков между повторными консульствами, как только, чтобы дать возможность спокойно окончиться одной и начаться другой! Постоянно поступай так, и пусть не утомится от этого твой дух и не уменьшатся твои возможности! Предоставляй как можно больше таких консульств по третьему разу. Ведь даже если ты дашь их большинству людей, всегда еще будут оставаться другие, которым ты должен был бы их предоставить.

(62) Радость по поводу предоставления всяческих милостей по действительным заслугам людей распространяется не только на них самих, не в неменьшей степени и на всех, им подобных. Особенно же радость по поводу консульских должностей распространилась не только среди какой-либо одной части сената, но охватила весь сенат. Так кажется, что все сенаторы предоставили другим или сами получили этот почет. В самом деле, разве это не те же самые лица, которых сенат избрал, и притом из первейших, когда нужно было поручить заботу о сокращении общественных расходов самым почтенным и достойным гражданам? Разве мы не достаточно часто убеждались на деле, что расположение сената к тому или другому лицу могло принести ему или пользу или вред? Разве совсем недавно не приносили человеку величайшую опасность такие соображения государя: «О, этого человека хвалит сенат, он приятен сенату»? Принцепс ненавидел всякого, кого мы любили, но и мы ненавидели его любимцев! Теперь же самые достойные люди соревнуются в том, чтобы заслужить любовь как принцепса, так и сената. Мы выдвигаем взаимно друг друга, доверяем друг другу, что является самым верным признаком взаимной любви, мы любим одних и тех же лиц. Поэтому, сенаторы, открыто оказывайте расположение, будьте постоянны в ваших симпатиях. Нет больше необходимости скрывать свою любовь, чтобы она не повредила, или сдерживать ненависть, чтобы она не пошла человеку на пользу. Наш цезарь и одобряет, и порицает одно и то же с нами. Он как бы постоянно совещается с вами и лично, и заочно. Он награждает в третий раз консульством тех, кого вы уже раньше для этого избрали, и именно в том порядке, в каком они были вами избраны. Во всяком случае это для вас великая честь, что он больше всего выделяет тех, о ком знает, что и вам они наиболее любезны, и никого им не предпочитает, хотя бы даже и любил кого-нибудь больше. Вот награда для людей пожилого возраста, вот пример для юношей! Пусть они посещают, наконец, открытые дома, не подвергая их опасности: всякий, кто оказывает уважение людям, выдвинутым сенатом, оказывает этим услугу императору. Он принимает за свою собственную удачу то, что он выше других, разве только в том случае, если те, кого он превышает, поистине велики. Оставайся, цезарь, верен такому взгляду [на существующие обстоятельства] и принимай нас за таких, как говорит о нас наша молва. Открой свои взоры и предоставь ей свой слух, не обращай внимания на тайные измышления и нашептывания, которые никому не приносят столько вреда, сколько тем, кто их слушает. Лучше верить общей молве, чем отдельным лицам. Ведь отдельные лица могут обмануть и сами обмануться, но никто не может ввести в заблуждение всех людей, как и все не могут обмануть кого-нибудь одного.

(63) Но возвращаюсь к твоему консульству, хотя есть кое-что, относящееся к консульству, но происшедшее раньше его. Прежде всего то, что ты присутствовал на своих комициях в качестве кандидата не только на консульство, но и как кандидат бессмертной славы, как создавший прецедент, которому хорошие принцепсы будут следовать, а дурные изумляться. Римский народ видел тебя на древнем престоле своего могущества; ты терпеливо выслушал длинное молебствие комиций, — продолжительный момент, не допускающий улыбки, — и сделался консулом как один из нас, которых ты назначаешь в консулы. Оказал ли кто-нибудь из предшествующих принцепсов хоть один раз такую честь как консульской власти, так и народу? Ведь одни из них ожидали дома вестников о своем избрании, заспанные или отягощенные еще вчерашним обедом, другие если и бодрствовали в этот момент, но уже замышляли в своих спальнях ссылки и казни против тех самых консулов, которые их избирали на свое место. Вот ложное честолюбие, не знающее подлинного величия: добиваться почести, которую презираешь, и презирать то, чего добиваешься; и если смотришь из ближайших садов на Марсово поле и на происходящие на нем комиции, быть от них так далеко, как если бы тебя отделяли от них Дунай или Рейн. Разве ты станешь отвергать голоса, ожидаемые в пользу твоей почести, разве удовольствуешься тем, что приказал себя объявить консулом, не сохраняя даже видимости политической свободы в государстве? Разве ты отстраняешься от участия в комициях, удаляясь и прячась во дворце, как если бы на них голосовалось не консульское для тебя достоинство, но лишение тебя императорской власти. У прежних надменных принцепсов было такое убеждение, что они сочли бы, что перестали быть императорами, если бы выступили когда-нибудь как простые сенаторы. Большинство, однако, действовало так под влиянием не столько высокомерия, сколько страха. Или они, сознавая за собой распутство и постыдно проводимые ночи, не решались оскорблять своим присутствием ауспиции и осквернять своими шагами священное Марсово поле? Или они еще не настолько прониклись презрением к богам и людям, чтобы осмелиться привлекать на себя в этом почетнейшем месте взоры людей и богов и выдерживать их пристальный взгляд? Тебе же, наоборот, твоя скромность и чистота твоих нравов внушают открыто отдаваться на суд богов и людей.