Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

Пильняк свое крамольное «Красное дерево» в 1927–1929 гг. мог напечатать и в «Красной нови», при одобрении Иванова. Об этом Пильняк проговорился в своем известном письме в «Лит. газету» 28 августа 1929 г.: «Повесть “Красное дерево” была закончена 15 января 1929 г. (…) в моем письменном столе хранится рукопись “Красного дерева” с пометкой одного из редакторов “Красной нови”: “За напечатание в № 3. 23. 2. 1928”». Этим «одним из редакторов» был Иванов, который своим письмом в «Лит. газету» оправдывался, защищая друга и коллегу и свою компетенцию редактора. Тем временем уход писателей в прошлое стал повальным. Отзвук этого нового стиля в литературе конца 1920-х гг., как реакции на насаждаемую пролетарскую литературу, виден в рассказе «Барабанщик и фокусник Матцуками» Иванова. В нем дочь сапожника после ночи, проведенной в сарае вместе с кобылой и свиньей, предстала перед своими женихами, которые работали в цирке, во всех этих ипостасях. Иванов сделал рассказ многослойным, неоднозначным. Так, в одном городе все «друг друга хоронить любят», в другом – «буржуев признают друг в друге и немедленно друг на друга доносят», в третьем – «народ (…) любит праздники устраивать».

В 1928–1929 гг. литература выросла, качественных произведений и новых талантов стало в разы больше. По-прежнему в строю были А. Толстой, И. Эренбург, М. Пришвин, А. Белый, С. Сергеев-Ценский, П. Романов, Вяч. Шишков, В. Катаев, А. Веселый, явились Ильф и Петров, Н. Никандров, П. Павленко, Р. Акульшин, поразил и прогремел М. Шолохов, таил в себе какие-то еще непонятные сокровища слова и духа А. Платонов. И все это благодаря свободе творчества, данной нэпом. «Лабораторная» пролетарская литература явно проигрывала литературе вне направлений, настоящей, идущей от жизни, а не от тезисов Авербаха. Но, видимо, не все еще понимали, что радикальная советизация литературы – не очередная кампания Авербаха и K°, вроде «одемьянивания поэзии», а новая литературная, сталинская, политика по выравниванию всех писателей под советских, без различия литературных званий («попутчик» или «пролетарский писатель») и принадлежности к группам («ЛЕФовец» или «Перевалец»). И продолжали писать опасные вещи. Иванов, переживший нравоучительную критику «налитпостовцами» своих рассказов «Гибель Железной» и «Особняк», а ранее пьесы о бронепоезде, претензии вряд ли принимал и понимал. Его голова, т. е. писательское творческое сознание, была устроена так, что без внезапности и пародийности обойтись не могла. Даже если бы ее «отрубили» репрессиями, подобными тем, которые учинили над Пильняком или Булгаковым, он все равно бы писал так, как ему заповедал его талант. И вряд ли случайно в очередном его произведении «Микаил – Серебряная дверь», как будто бы традиционном для него, восточном, отрубленная голова комиссара Оглобищенко продолжала чувствовать, видеть, петь. Хотя давно была снята с плеч ударом вражеской сабли и лежала в полосатом мешке туркмена ради обладания великолепным конем по имени Серебряная дверь.

Не так ли и Иванов шагнул в свой новый литературный век, еще не зная, что рапповцы ему не дадут уже писать по-старому, условно говоря, с «отрубленной головой» прежних лет своего писательства, напишет два романа. Незаконных, непонятых, между 1920-ми и 1930-ми годами застрявших, похожих друг на друга и в то же время совершенно разных. Но Серебряная дверь, как Серебряный век, еще где-то бродила непойманной в пустынях литературной истории. Серебряный век русской литературы продлится еще и в 1930-х гг., вплоть до 1960-х. Отрубленная голова возвратится на место. Как в знаменитом булгаковском романе.

Глава 10

Необъятные романы. Непонятые повести. Туркмения и Шкловский. Рубеж десятилетий: трагедия, драма, катарсис

«Кремль»-Иванов. «Путешествие в страну, которой еще нет»: повесть-опера. «У» и Стерн. Туркменские тексты. «Человек, который напрашивается на биографию»

Уже весной 1930 г. Иванов отнес в «Красную новь» первую часть «Кремля», но роман не прошел. Возможно, как раз потому, что С. Канатчиков и др., оказавшиеся тогда в руководстве журнала, увидели там нечто похожее на платоновские (А. Платонова) вольности, коими считались нигилизм и анархические настроения. И не обязательно потому, что Платонов этого хотел, а так получилось, «таково впечатление читателя, то есть мое», – писал Горький. Понял ли это и Иванов, создавая «Кремль» как раз во время скандала с «Усомнившимся Макаром», можно только предполагать. И как раз текст романа, сама его структура и система персонажей, по сути, отвечает положительно на этот вопрос. Иванов явно знал «Чевенгур» А. Платонова полностью, как редактор отдела прозы журнала, в котором роман уже, можно сказать, начали печатать. Своим «Кремлем» Иванов явно попадал в унисон «контрреволюционному» роману Платонова, хотя и пытался возражать. Потому и к Кремлю примыкает торговый и рабочий район Мануфактур, антипод Кремля. Вместо напряжения нескончаемой работы ума, гипертрофированной донельзя у Платонова, у Иванова главенствует стихия жизни, иногда почти газетная. Не зря герои имеют у него фамилии с инициалами, как в газетных корреспонденциях. В фигурах «четырех думающих» – явный след Платонова, пародии на платоновских философов-умственников: они скандалят, «лакают водку, хвастают и врут», строят козни, потому что в Кремле вместо святости лицемерие и корысть. Причиной тому мнимая девственность Агафьи. Герой романа Вавилов совершает в «Кремле» эволюцию от компаньона «думающих» разгильдяев к лидеру общегородского масштаба. Достаточно было несуразной попытки повеситься на дереве. И он спасает город от заговора коварных религиозников Лопты и Агафьи. И ищет он уже не своей погибели, а способы переустройства жизни ужгинцев на советский лад.

Но был и реальный Кремль. Иванов ездил специально в места с богатой древнерусской архитектурой – Углич, Ярославль, чтобы описание Кремля в романе не было придуманным, абстрактным и отразило в себе мощь таланта русского народа, его государственности, насчитывающей много веков. Новые поколения должны подхватить эстафету созидательной мощи. Роман и заканчивается по-кремлевски: все встречают Вавилова как победителя. Он, будто сам стал Кремлем, как и Кремль помог стать ему Вавиловым. А значит, и он не исчезнет никогда. Когда в 1980-е гг. «Кремль» готовился к публикации, рецензенты давали самые разные оценки роману. Каверин, писал, что «это – роман-хроника» с «фантастической атмосферой», Федин еще ранее отмечал «горячность авторского слова, живописность картин, власть ритмов». М. Бажан написал о «стиле большого гротеска», сравнивая прозу Иванова с прозой Булгакова, Ильфа и Петрова, Эренбурга, Пильняка, о его «неровности», связанной с «внешней нелогичностью» – ситуации, «эпизода, пассажа, (…) даже просто фразы». В 1981 г. «Кремль» вышел усеченным под названием «Ужгинский Кремль». Л. Гладковская назвала его «первым экспериментальным романом Иванова», где стремление к «всеохватности» привело к «грандиозности повествования». На наш взгляд, Иванов этим произведением переосмыслял свои жизнь и творчество за уходящее десятилетие. Ведь Вавилов в «Кремле» – этот тот же самый Запус в «Голубых песках» в редакции 1929 г., а «Бегствующий остров» в составе того же произведения – ее религиозная община в романе. Без ее преодоления, без борьбы с Кремлем Вавилов не стал бы Вавиловым.

«Путешествие в страну, которой еще нет» –