Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

и девочки умирали, едва родившись. Косвенно об этом говорит и внучка Иванова Е. Папкова: «Хотя 7 января в браке с А. П. Весниной родилась дочь Мария, уже весной 1928 г. Иванов едет в путешествие с Т. В. Кашириной, ставшей впоследствии его третьей женой». Добивался же он ее руки несмотря на то, что она больше двух лет была в близких отношениях с Бабелем и родила от него ребенка. Все это выглядело какой-то безоглядной, почти мальчишеской влюбленностью, усиливавшейся ее отказами. С Бабелем она в браке все-таки не состояла, но, видимо, еще надеялась. В книге мемуаров «Мои современники, какими я их знала» она приводит большую подборку фрагментов из писем Бабеля. Видно, что автор «Конармии» любил свободную и беспорядочную жизнь, не скрывая от своей полужены новых творческих замыслов, встреч и поездок. Переписка продолжалась и после их расставания. Согласно тексту показаний арестованного Бабеля, это произошло в том же году: «С Вс. Ивановым я не встречаюсь с 1927 г., когда он женился на Т. В. Кашириной, с которой до этого он был близок». Но до 1929 г. Т. Иванова была еще Кашириной, и с ней Бабель отношений не прерывал. Своим согласием на брак она осчастливила Иванова, якобы не желавшего отпускать ее ни на шаг. Как это было с поездкой в Ташкент. О регистрации их союза она пишет как о решении своем, так сказать, жертвенном: «В 29 г. мне все же пришлось согласиться съехаться с Всеволодом. На это было много причин, главной из которых была психологическая для него невозможность раздельной со мной жизни».

Лучше всего рассказывают о психологическом состоянии Иванова фото и рисунки конца 1920-х гг. Возьмем, к примеру, фото с Леоновым и Вл. Лидиным. В центре снимка Иванов сидит на стуле с приложенной к уху телефонной трубкой и какой-то начальственно-чопорной гримасой, а Леонов и Лидин стоят с горшками комнатных растений, в качестве то ли свиты, то ли охраны. А на фото после женитьбы (1929–1933 гг.) Иванов в строгом костюме, в галстуке и шляпе. Это фотография уже семейная, с первым совместным ребенком – «Комой», т. е. Вячеславом, и без причуд в одежде и прическе. Словно строгая «тетя» пришла и перевоспитала непослушного мальчика, и он теперь во всем паинька. А его воспитательница-жена быстро показала свой начальственный нрав, деловито входя в круг забот Иванова, вплоть до заключения договоров и бесед «с редакторами о требуемых ими переделках» в публикуемых произведениях. Она же пыталась «умерять броски его фантазии» и, видно, попутно «боролась» со «стремлением жить “как полагается писателю”», казавшемся ей «смешным».

Не так ли стал меняться и внутренний и внешний вид, содержание и форма произведений Иванова на этом значимом для него рубеже 1920–1930-х гг.? В этом смысле пьеса «Блокада» является во многом переходной, а может, и во всем. Зачем Иванов в центр событий поставил типографию-«скоропечатню», а не линкор, как, например, в «Разломе» Б. Лавренева или «Ревком и другие учреждения» в «Любови Яровой» К. Тренева? Очевидно, потому, что не хотел напрямую говорить о событиях восстания-«мятежа». Постановщики пьесы – профессионалы-МХАТовцы – ломали голову, решая, что в ней первично – «великолепно вскрытая атмосфера Питера 1920 г.» (на самом деле марта 1921 г.), или вскрытие «самой сути человеческой души» Ивановым, ее «тайного тайных», «рождения нового человека и противоречия роста», или «форма своеобразной обобщенно символической трагедии», – вспоминал П. Марков о трудностях работы над спектаклем. В конце концов за него взялся сам мэтр В. Немирович-Данченко, который «нашел очень тонкие приемы для выражения нового стиля произведения». Пьеса Иванова, как и его проза, обнаруживала в себе и черты символического театра дореволюционных лет. Не зря Марков заметил, что при «кованом, насыщенном языке» Иванов порой «пренебрегает точной мотивировкой действий и поступков». Тем более что вместо главного героя-подавителя кронштадской ереси, кронштадского духа Артема Аладьина, на первый план выходит его отец со своим «Туркестаном», читай: Сибирью. И уж совсем непонятен, но не для понимающего «мотивировки» Иванова персонаж по имени Старик с Буддой. Это явный контраст, а может, и полемика с другим своим «Буддой» – повестью «Возвращение Будды» 1923 г., где золото со статуи обдирается на продажу, для пропитания во время долгого пути. И вот в финале лежит эта ободранная, брошенная в песках пустыни статуя Будды и вопрошает: «Куда теперь направить свой путь?» Иванов наверняка помнил, что и сама книга Шпенглера, и брошюра четырех философов о ней успели выйти в «кронштадском» 1921 г., и мог вставить в пьесу и этот отзвук недавней эпохи.

Между тем рассказы и повести в духе «Тайного тайных» продолжали создаваться. Инерцию сильной вещи трудно было сразу преодолеть, заблокировать. Надо было еще написать несколько рассказов, «Гибель Железной» и «Особняк», чтобы «напостовцы» поставили этому потоку «тайной» прозы решительную «блокаду». Иванову, наверное, очень хотелось повторить успех «Бронепоезда 14–69». Так что «Блокада» оказалась близкой и «Тайному тайных», хотя Иванов, как видно, искренне хотел сделать свою новую пьесу истинно большевистской: главный коммунист пьесы Артем Аладьин все-таки сын Осипа Мироновича, в итоге выходящий на его «ледяную» стезю.

Самым ярким симптомом «Тайного тайных», силы его инерции, стала повесть «Гибель Железной» – об отступлении части красноармейской дивизии под названием или прозвищем «Железная» под ударами врага в период борьбы с белопляками на Украине в 1920 г. И сразу, автоматически, вспоминается «Конармия» Бабеля, посвященная той же борьбе, но чуть более поздней. События «Гибели» происходят в апреле-июне 1920 г., а «Конармии» – в июле-августе того же года. Отступающие части ищут отколовшуюся от них Железную дивизию, которая буквально на глазах превратилась для них в легенду, воплощение мечты о мужицкой справедливости, похожей на сказочное Беловодье. Не зря глава отступающих Плешко так часто пребывает в состоянии «умиления», «радости и счастья». В финале повести он все сидит у телефона и думает о резервах дивизии, особенно сибирских, из «Бийского уезда и из Бухтарминской долины», об «охотниках из-под Иркутска», о «рыбаках с Байкала», «пароходных ребятах с Иртыша и Оби, приисковых рабочих». Произошедшее с Плешко и отступающим политотделом Железной дивизии похоже на одно большое сновидение. Как и все эти пластуны-партизаны, бандитская Половецкая республика, романтические отношения с Феоктистой, явившейся словно ниоткуда. Сходство главного героя «Разгрома» Левинсона с Плешко Иванова поражает. Но за всем разнообразием душевных и человеческих качеств Левинсона все-таки чувствуется железная рука коммунистической партии, ее непреклонная воля, особенно в сравнении с малодушным, склонным к предательству юным Мечиком. Фадеев построил себе на этом «Разгроме» карьеру одного из лидеров. Иванов же пишет «Гибель Железной», которой «их» «Разгрому» и «их» Левинсону противопоставляет «свой» «Разгром», т. е. «Гибель Железной», а их «живому человеку» Левинсону – своего, еще более живого Плешко. Н. Н. в журнале «На литературном посту» откликнулся на «Гибель Железной» (1928, № 4) в сходной с Воронским манере лучших надежд