Голодные Игры глазами Пита Мелларка - Mary Hutcherson

недовольства. Возможно, я, в самом деле, зря нервничаю? Все-таки Хеймитч нам жизни спас, ему можно доверять…

— Что ж, еще немного, и мы поедем домой. Там он не сможет следить за нами все время.

Она согласно кивает, берет меня за руку, и мы идем к диванчику. Рядом с ним уже расположился Цезарь. Он приветствует меня и предлагает начать интервью. Китнисс снова забрасывает ноги на диван, и я обнимаю ее вокруг плеч.

Все начинается с обычных шуток Цезаря, я стараюсь отвечать ему, потому что Китнисс опять волнуется и просто молчит, но на смену шуткам и веселью приходят серьезные вопросы, на которые приходится отвечать вдумчиво.

— Пит, ты уже говорил в пещере, что влюбился в Китнисс, когда тебе было… пять лет? — спрашивает ведущий.

— Да, с того самого момента, как я ее увидел, — отвечаю я.

— А ты, Китнисс, сколько времени потребовалось тебе? Когда ты впервые поняла, что любишь Пита?

— Э-э, трудно сказать, — тихонько говорит девушка.

— Что до меня, то я точно знаю, когда меня осенило. В тот самый момент, когда ты, сидя на дереве, закричала его имя, — говорит Цезарь и Китнисс согласно кивает.

— Да, думаю, тогда это и случилось. Просто… честно говоря, до этого я старалась не думать о своих чувствах. Я бы только запуталась, и мне стало бы гораздо тяжелее, если бы я поняла это раньше… Но тогда на дереве все изменилось.

— Как думаешь, почему это произошло? — продолжает спрашивать ведущий.

— Возможно… потому что тогда… у меня впервые появилась надежда, что я его не потеряю, что он будет со мной, — она заканчивает мысль и облегченно выдыхает.

Слова даются ей тяжело, но то, что я слышу, согревает душу и сердце. Да, хотелось бы услышать все это наедине с ней без камер и ведущих, но уж как есть. Не удерживаюсь и чмокаю ее в висок, от этого Китнисс улыбается.

— Теперь я всегда буду с тобой, и что же мы будем делать? — спрашиваю я.

— Найдем такое место, где мы с тобой будем в безопасности, — говорит она, смотря мне при этом в глаза, и я опять не удерживаюсь и целую ее в губы долгим и нежным поцелуем. Как же хочется так и сидеть целый век, прижимая ее к себе, и ни о чем больше не думать. Но, увы, Цезарь не разделяет подобного желания, поэтому снова начинает задавать вопросы. Он проходится по огненным шарам, осам убийцам, взорванным припасам, ранам и вдруг, прерывая поток вопросов, обращенных к Китнисс, спрашивает меня о моей «новой ноге». Не успеваю ничего сказать или сделать, как она уже задирает мне штанину.

— Новая нога? — кричит девушка. — О нет!

— Тебе не сказали? — тихонько спрашивает Цезарь, а я в ответ одариваю его самым злым взглядом из своего арсенала.

— У меня еще не было времени, — стараюсь спокойно ответить и отрываю Китнисс от своего протеза. В глазах у нее стоят слезы, и она причет лицо у меня на груди.

— Это я виновата. Потому что наложила жгут, — как я и думал, она сразу же винит себя.

— Да, ты виновата, что я остался жив.

— Это правда, — встает на мою сторону Цезарь. — Если бы не ты, он бы истек кровью.

Но Китнисс уже будто ничего не слышит. Она сидит, уткнувшись мне в грудь, и немного всхлипывает. Нам с Цезарем приходится уговаривать ее продолжить интервью, но она только отмахивается от нас руками. Все же минут через пять она успокаивается, извиняется и говорит, что готова продолжить. Цинна поправляет ей макияж, а Цезарь в это время тренирует свою коронную улыбку. Камеры снова включают и направляют на нас, и ведущий сразу же приступает к своей обычной работе: вначале он задает разные несложные вопросы, на которые чаще всего отвечаю я, а те, на которые ответов у меня нет, без особого желания отвечает Китнисс.

Через несколько минут Цезарь снова напускает на себя серьезный вид и придвигается ближе к нам, будто собирается рассказать секрет.

— Китнисс, я понимаю, что тебе тяжело, но я все-таки должен спросить. Когда ты вытащила ягоды… о чем ты думала в тот момент?

Китнисс отвечает не сразу, да это и не удивительно. Это ведь очень сложный вопрос. Лично у меня тогда в голове крутился миллион мыслей, и я даже подумать не мог, что обернется все вот так замечательно. Я был готов умереть. Знал, на что иду. Держал Китнисс за руку и собирался съесть ягоды. А она? Что думала она? Мне самому становится интересно, поэтому я даже задерживаю дыхание и смотрю на свою любимую. Она же крепче сжимает мою руку и говорит:

— Я не знаю… я просто… не могла себе представить, как буду жить без него.

Она смотрит на меня таким искреннем, любящим и нежным взглядом, что мне еле хватает сил удержаться и не поцеловать ее снова. Цезарь видит, что вот-вот мы опять застопорим шоу своими поцелуями, и вовремя задает мне вопрос.

— Пит? Хочешь что-нибудь добавить?

Мне нечего добавить, потому что она ответила именно так, как ответил бы и я сам, поэтому отрицательно машу головой:

— Нет. Я могу только повторить то же самое.

Цезарь заканчивает на этой ноте наше интервью и прощается со зрителями. Со всех сторон слышны смех, слезы и поздравления. Ведущий еще раз жмет мне руку, говорит Китнисс, что она отлично держалась на камерах в этот раз, но она пропускает все мимо ушей и прямиком идет к Хеймитчу.

Разбираю, что он ей отвечает: «Лучше не бывает», и я искренне удивляюсь этому. Как я мог упустить тот момент, когда ее стало интересовать мнение нашего ментора? Такое чувство, что он ей мозги прочистил, пока я валялся в больнице.

Это, конечно, все шуточки, только вот с ней на самом деле что-то странное происходит: вся на нервах, озирается все время, советуется с Хеймитчем и защищает его. Как хорошо, что скоро мы приедем в наш родной дистрикт и начнем жить заново. В новых домах, но, правда, с новыми кошмарами. Зато теперь будем справляться со всем вдвоем. И ее семья больше не будет голодать. Все замечательно. Все наладится. Со временем все наладиться.

Иду в свою комнату, чтобы собрать вещи, но из таковых у меня только отцовская рубашка и брюки, в которых я был на Жатве. Сажусь в кресло и вижу, что в дверном косяке торчит записка. Поднимаюсь и иду за ней быстрым шагом.

«Пит,

Мне очень жаль, что я больше не навестила