Собрание ранней прозы - Джеймс Джойс

— Звучит все неплохо, — заметил Лайонс, — но теперь давайте посмотрим на дело Парнелла.

— Бога ради, — удивился мистер Хенчи, — какая же тут, спрашивается, связь?

— Я хочу сказать, — продолжал Лайонс, — у нас есть наши идеалы. Почему это мы должны приветствовать такую личность? Как ты считаешь, после того что он сделал, Парнелл мог быть нашим вождем? А почему тогда мы должны одобрять такое поведение у Эдуарда Седьмого?

— Сегодня день Парнелла, — сказал О’Коннор. — Не надо нам поднимать старую муть со дна. Сейчас мы все его чтим, когда он ушел, — все, даже консерваторы, — добавил он, повернувшись к Крофтону.

Пок! Запоздалая пробка вылетела из бутылки Крофтона — и последний, поднявшись с ящика, направился к огню за добычей. Вернувшись на место, он низким голосом произнес:

— Наша сторона его чтит, потому что он был джентльмен.

— Вы в самую точку, Крофтон! — с жаром воскликнул мистер Хенчи. — Он был единственный, кто мог усмирить эту шелудивую свору. «Лежать, щенки! Шавки, цыц!» Он с ними только так обращался. Заходите, Джо, заходите! — пригласил он, увидев появившегося в дверях Хайнса.

Хайнс медленно вошел в комнату.

— Открой еще бутылочку, Джек! — продолжал мистер Хенчи. — Да, я же забыл про штопор! Тогда передай мне одну, и я пристрою ее.

Старик передал ему бутылку, и он поставил ее нагреваться.

— Присаживайся, Джо, — сказал О’Коннор, — мы как раз говорили о Вожде.

— Да-да! — подтвердил мистер Хенчи.

Хайнс уселся на край стола рядом с Лайонсом, но ничего не сказал.

— Но есть по крайней мере один, — произнес мистер Хенчи, — кто от него не отрекся. Клянусь Богом, это я о вас, Джо! Нет, я Богом готов поклясться, вы стояли за него как мужчина!

— Джо, слушай, — сказал вдруг О’Коннор, — а прочитай-ка нам эту штучку, что ты сочинил, — помнишь ведь? Она у тебя с собой?

— Да-да, — поддержал мистер Хенчи, — прочитайте. Вы не слыхали, Крофтон? Стоит послушать, это просто отлично.

— Давай-давай, Джо, — понукал О’Коннор, — раскочегаривайся.

Хайнс, казалось, не сразу понял, про какой плод его пера они говорят; но, минуту подумав, отвечал:

— А, вы об этом… Да это уж сейчас устарело.

— Всё, Джо, начали! — отвел О’Коннор.

— Всем тихо, — сказал мистер Хенчи. — Читайте, Джо!

Еще с минуту Хайнс колебался. Потом, среди общего молчания, он снял шляпу, положил ее на стол, встал. Казалось, он мысленно повторял стихи про себя. После довольно долгой паузы он объявил:

СМЕРТЬ ПАРНЕЛЛА

Шестое октября 1891 года

Откашлявшись, он начал читать:

Он мертв. Невенчанный корольНаш мертв. Зеленый остров, плачь!Скончался он в расцвете сил,Трусливый сброд его палач.

Затравлен злобной клеветой,Хвалы и почестей лишен,Ирландцев светлые мечтыС собой унес в могилу он.

Скорбят ирландские сердца,Звучат рыданья: тот в гробу,Кто богатырскою рукойКовал Ирландии судьбу.

Он возвеличил бы страну,Ее вождей, ее певцов,И гордо реял бы над нейЗеленый флаг ее отцов.

К Свободе он летел мечтой!И цель была уже близка,Как вдруг удар из-за углаНаносит подлая рука.

Горит Иудин поцелуй,Позор предателям навек!От гнусной черни, от поповВеликий гибнет человек.

Проклятье памяти рабов,Кто имя в грязь его втоптал.Он не желал им отвечать,Он их надменно презирал.

Он пал как рыцарь-исполин,Он был бесстрашен до конца,И тени древних храбрецовВстречают душу храбреца.

Что ж! Пусть он с миром спит теперь!Уж он не выступит на бойЗа честь, за право бедняка —Он вечный заслужил покой.

Они достигли своего,Его сразили — но постой!Как заалеется заря,Воскреснет дух его живой.

То будет радости заря,Свободы пир и волшебство,Лишь память Парнелла для насДобавит горечь в торжество.

Хайнс снова уселся на край стола. Когда он закончил чтение, все с минуту молчали, потом раздались аплодисменты — даже Лайонс захлопал. Хлопали не слишком долго; и вслед за тем, среди вновь воцарившегося молчания, каждый из слушателей отхлебнул из своей бутылки.

Пок! вылетела пробка из бутылки Хайнса, однако тот остался сидеть, раскрасневшийся и с непокрытою головою. Он словно не слышал приглашения.

— Ты мировой парень, Джо! — сказал О’Коннор, извлекая кисет и курительную бумагу, чтобы лучше скрыть чувства.

— Ну как, что скажете, Крофтон? — вскричал мистер Хенчи. — Отлично, а?

Мистер Крофтон сказал, что это было отличное стихотворение.

Мать

Мистер Холохан, помощник секретаря общества «Eire Abu»[75], курсировал по всему Дублину почти целый месяц с массой мятых клочков бумаги в руках и по всем карманам, он занимался устройством цикла концертов. Он был хромой, отчего имел у своих друзей прозвище Прыгунчик. Курсировал он неутомимо и мог по часу стоять на углу, обсуждая вопрос и делая пометки для памяти; однако в конечном счете организовала все миссис Карни.

Мисс Девлин превратилась в миссис Карни назло. Она воспитывалась в монастыре высокого разбора, где выучилась музыке и французскому языку. От природы она была бледной и имела жесткую манеру держаться, так что подруг у нее в пансионе было мало. Когда подошло время замужества, ее начали вывозить во многие дома, где ее игра и ее безупречные манеры вызывали общее восхищение. Она замкнулась в ледяном кругу своих совершенств и ожидала, когда появится отважный рыцарь, который не убоится преград и откроет перед нею врата блистательной жизни. Но молодые люди, которых она встречала, были ординарны, и она никак не поощряла их, а романтические свои чувства пыталась утешить путем усиленного поедания рахат-лукума. Однако, когда она приблизилась к опасному пределу и подруги уже начинали прохаживаться на ее счет, она их заставила умолкнуть, выйдя замуж за мистера Карни, у которого было сапожное дело на Ормонд-куэй.

Он был гораздо старше ее. Его речь была серьезной, с промежутками, и обращалась к его широкой каштановой бороде. После года жизни в замужестве миссис Карни пришла к выводу, что иметь такого мужчину практичней, нежели романтического героя, однако она никогда не оставляла своих романтических идей. Он был умеренным, экономным, богобоязненным, и он приступал к алтарю в первую пятницу каждого месяца, иногда вместе с ней, но чаще один. Тем не менее она нисколько не отступала от религии, и она была ему хорошей женой. В гостях в незнакомом доме, стоило ей повести бровью едва заметно, как он поднимался уходить, а когда его донимал кашель, она укутывала ему ноги пуховым одеялом и делала крепкий ромовый пунш. Он, в свою очередь, был образцовым отцом. За малые еженедельные взносы в страховое общество он обеспечил, что обе его дочери должны были получить по сто фунтов, когда им исполнится двадцать четыре года. Старшую дочь, Кэтлин, он устроил в хороший монастырский пансион, где она выучилась музыке и французскому языку, а потом оплатил ей учение в Академии. Каждый год в июле миссис Карни находила случай упомянуть какой-нибудь из подруг:

— Мой благоверный нас отправляет в Скерри на пару-тройку недель.

Иногда же вместо Скерри фигурировали Хоут или Грейстоунз.

Когда Ирландское Возрождение приобрело ощутимый вес, миссис Карни решила, что имя ее дочери открывает некие возможности, и в дом пригласили учителя ирландского языка. Кэтлин и ее сестра слали своим подругам ирландские почтовые открытки, а те слали им ирландские почтовые открытки в ответ. В праздничные воскресенья, когда мистер Карни со всем семейством посещал церковь, служившую кафедральным собором, после мессы на углу Кафедрал-стрит сходилось небольшое общество. Тут все были друзья семейства Карни, кто по музыкальной линии, кто по национальной, и когда все косточки, до самой крохотной, оказывались перемыты со всех боков, собравшиеся все разом начинали пожимать руки друг другу, смеясь, что сразу пересекается столько рукопожатий, и прощались друг с другом по-ирландски. В скором времени имя мисс Кэтлин Карни было уже на устах у многих. Люди говорили, что она очень способная в музыке, и чудесная девушка, и твердо верит в возрождение национального языка. Миссис Карни была всем этим очень довольна. Поэтому ее вовсе не удивило, когда в один прекрасный день к ней пришел мистер Холохан и предложил, чтобы ее дочь выступила аккомпаниатором в цикле из четырех больших концертов, которые его Общество собиралось дать в концертном зале Эншент. Она провела его в гостиную, усадила в кресла и выставила графин и серебряную корзиночку с печеньем. С великой дотошностью она входила во все подробности предприятия, советовала и разубеждала — и в итоге всего был заключен контракт, по которому Кэтлин должна была получить восемь гиней за участие в качестве аккомпаниатора в четырех больших концертах.