Трагедия русского офицерства - Сергей Волков

Для понимания психологии этой массы офицерства стоит привести впечатления Ф.Степуна о беседе в обществе красных "спецов" во время наибольших успехов Деникина осенью 1919 г.: "Слушали и возражали в объективно-стратегическом стиле, но по глазам и за глазами у всех бегали какие-то странные, огненно-загадочные вопросы, в которых перекликалось и перемигивалось все - лютая ненависть к большевикам с острою завистью к успехам наступающих добровольцев; желание победы своей, оставшейся в России офицерской группе над офицерами Деникина с явным отвращением к мысли, что победа своей группы будет и победой совсем не своей Красной армии; боязнь развязки - с твердой верою: ничего не будет, что ни говори, наступают свои." Другой очевидец отмечает, что в разговорах офицеров, с самого начала служивших у большевиков "всегда были двусмысленность и двойственность. Но во всех словах этого офицерства красной нитью проходил один момент: полное непонимание коммунизма и своей роли в укреплении того режима, который они ненавидели"{1149}.

Условия службы бывших офицеров были крайне тяжелыми, как сокрушался Бонч-Бруевич, "перелом в настроении офицерства и его отношении к Красной Армии было бы легче создать, если бы не непродуманные действия (недурной эвфемизм для красного террора! - С.В.) местных исполкомов, комендантов городов и чрезвычайных комиссий"{1150}. Поскольку все-таки многие офицеры не имели семей или их родные уже были истреблены большевиками, переходы в белые армии были чрезвычайно распространенным явлением в течение всей войны, причем даже тогда, когда положение белых было совершенно безнадежно, потому что совершались они практически всегда по идейным соображениям и нежеланию противопоставлять себя родным и сослуживцам. Часто переход имел массовый характер. Так, летом 1918 г. в Челябинске из 120 служивших у красных офицеров к белым перешло 112, в июле перешел командующий 2-й армией полковник Ф.Е.Махин, весь состав управления Приволжского военного округа во главе с его руководителем ген. В.В.Нотбеком присоединился к белым в Самаре, практически целиком перешла во главе со своим начальником ген. Андогским отправленная в Екатеринбург Академия Генерального штаба. В декабре 1918 г. под Пермью со своей дивизией перешел капитан Русин{1151}. В марте 1919 г. у с. Богородского перешло 17 офицеров Петроградского полка{1152}, в июле 1919 г. под Челябинском - командир бригады полковник Котомин с 11 офицерами{1153}, летом 1919 г. под Гатчиной капитан Зайцев со своим полком Внутренней Петроградской охраны{1154}. Из 70 офицеров ген. штаба, служивших на Украине и значившихся в "Дополнительном списке Генерального штаба" к 1.09.1919 г. лишь 5 остались в Красной армии{1155}.

Наиболее надежным средством обеспечения верности бывших офицеров всегда считалось наличие в качестве заложников их семей, поэтому большое значение придавалось установлению их местонахождения. В приказе Главкома № 41 от 5.10.1918 г. говорилось: "Приказываем всем штабам армий республики и окружным комиссарам представить по телеграфу в Москву списки всех перебежавших во вражеский стан лиц командного состава со всеми имеющимися необходимыми сведениями об их семейном положении. Члену Революционного Военного Совета Республики тов. Аралову принять по соглашению с соответствующими учреждениями меры по задержанию семейств предателей". Начальниками штабов военных округов по частям было разослано следующее предписание: "По приказанию Председателя Революционного Военного Совета Республики тов. Троцкого требуется установление семейного положения командного состава бывших офицеров и чиновников и сохранение на ответственных постах только тех из них, семьи которых находятся в пределах советской России, и сообщение каждому под личную расписку - его измена повлечет арест семьи его и что, следовательно, он берет на себя, таким образом, ответственность за судьбу своей семьи. ... Все начальники обязываются всегда иметь адреса своих подчиненных бывших офицеров и чиновников и их семей"{1156}.

Об убеждениях и настроениях служивших в Красной Армии офицеров и степени их "добровольности" лучше всего свидетельствует поведение тех из них, кто, попав в плен (о перешедших добровольно и речи нет) служил дальше (практически всегда рядовыми) в белой армии. По свидетельству А.И.Деникина (в данном случае особенно авторитетному, ибо он крайне скептически относился к служившим у большевиков), до 70% потом (у белых) сражались хорошо, 10% в первых же боях переходили к большевикам и 20% всячески уклонялись от боев . Следовательно, лишь 10% служили большевикам вполне добровольно и сознательно. Перешедший к Колчаку командир красной бригады полковник Котомин также писал в своем отчете о Красной Армии, что большинство офицеров настроено против большевиков, но есть и пошедшие служить добровольно{1157}.

Добровольных же переходов из белых армий в красную по той же причине было очень немного, происходили они практически всегда при поражениях и совершались по другим причинам. Например, из группы перебежчиков (37 чел.) осенью 1919 г. 22 назвали в качестве причины усталость и разочарование, а 11 - наличие родных на большевистской территории. Пополнение бывшими белыми офицерами Красная Армия получала за счет пленных, которых с 1919 г. (если они не были сразу же расстреляны), все чаще отправляли в тыл и после содержания в лагерях и тюрьмах направляли в войска. В советской печати сообщалось, например, о состоявшемся 19 октября в Самаре собрании бывших офицеров и военных чиновников Сибирской белой армии, около 200 чел. из которых "решили служить и скоро получат назначения"{1158}. Абсолютное большинство пленных было получено в начале 1920 г. когда тысячи офицеров были захвачены в тифу в брошенных эшелонах отступающей армии Колчака и на Кубани после эвакуации Новороссийска (последние были тут же переброшены на польский фронт). Любопытно, что в обращениях к офицерам белых армий большевики, призывая их переходить к ним на службу, делали упор на то, что в красных частях офицеры будто бы восстановлены в своих правах и даже имеют по-прежнему денщиков. Такие воззвания сопровождались обычно десятками подписей служивших у красных бывших офицеров с указанием их прежних чинов и места службы{1159}.

Отношение красных

Несмотря на значение, которое имели для них бывшие офицеры, невозможно обнаружить со стороны большевистской власти какое-либо чувство благодарности используемым специалистам (достаточно вспомнить расстрел выведшего им Балтийский флот из Гельсингфорса адм.Щастного). Они относились к бывшим офицерам не лучше, чем тогда, когда те еще не были "бывшими", и никогда им не доверяли - даже тем, кто первыми и добровольно пошел к ним на службу (если это не были члены партии). Несмотря на успокаивающие заявления о том, что каждый офицер, служащий в Красной Армии, "имеет право на почет и уважение трудящихся и Советской власти", бывшие офицеры работали под постоянным страхом расправы. "Трагичность моего положения, - писал Бонч-Бруевич, - усугублялась тем, что у оперативного кормила армии стояли либо военные недоучки, не имевшие боевой практики, либо знающие, но утратившие с перепугу свой профессиональный разум и волю военные специалисты. Обе эти категории военных или просто не работали, или больше заботились о согласовании своих решений с теми или иными политическими деятелями, не понимавшими требований военного дела и не раз заявлявшими в разговорах с нами, что военное искусство - буржуазный предрассудок"{1160}. Политиканствующие демагоги из Реввоенсовета постоянно разъезжали по фронтам, отдавая не согласованные ни с командованием, ни друг с другом нелепейшие приказания, а когда их деятельность приводила к военным катастрофам, сваливали вину на бывших офицеров. Не только командующие армиями и фронтами, но и Главком мог быть без всяких объяснений арестован прибывшим из Москвы комиссаром. Любой мог указать на них как на "контрреволюционера", после чего следовал арест, часто избиения и расстрел. В 1918 г. присылаемые из центра командиры из бывших офицеров на местах часто арестовывались местными совдепами, ЧК и т.д., а во главе частей ставились выборные командиры. Бывшие офицеры были поставлены фактически вне закона и уничтожались по первому поводу, благо мобилизованных было достаточно. Отношение в бывшим офицерам на самом высшем уровне достаточно хорошо иллюстрирует следующая записка Ленина Бонч-Бруевичу: "Предлагаю назначить трех ответственных сотрудников для срочного выполнения всего затребованного для Архангельского фронта и указать трех бывших генералов, которые будут расстреляны, если задание не будет выполнено". Служившие красным офицеры понукались угрозами расправы над себе подобными.

Очень часто лишь случай (срочная необходимость в комсоставе, настроение местного руководства и т.д.) решал - попасть ли офицеру под расстрел - или на службу. Офицеры, числящиеся в списках заложников, при острой нужде в кадрах оказывались иногда в списках мобилизуемых в Красную Армию, и наоборот - из списков мобилизуемых при изменении обстановки офицеры с тем же успехом перекочевывали в списки заложников и расстреливались. В докладе ЦК Российского КрасногоКреста приводится и такой, например, характерный случай. В киевский концлагерь после взятия Кременчуга 31 июля 1919 г. было привезено 17 взятых на улицах офицеров. За что их взяли - ни один из них не знал. Им говорили: "Вы заложники, потому что вы враги советской власти". Через четыре дня без всяких допросов их определили к растрелу. Однако появилась какая-то комиссия, и на следующий день им было объявлено, что они будут отправлены в Москву для занятия командных должностей. Их увезли, но судьба их осталась неизвестной{1161}.