Судьбы, как есть - Владимир Кочергин

В тамбуре состоялся разговор, где Шмелев пытался напомнить лейтенанту о его поведении, но в ответ получил укор за неправильное педагогическое воспитание солдат и сделал попытку, с матерными словами, оттолкнуть ротного, при этом сказав:

— Ты, ротный так всех задолбал, что я сейчас дам команду «по вагонам», и мои ребята выкинут тебя с твоими помощниками с поезда, а в дивизии я скажу, что вы нажрались, как свиньи, передрались и повыбрасывались сами.

Шмелев тогда не дал Лагутину договорить и врезал ему так, что тот вырубился, находясь в нокауте, до тех пор, пока его, уже связанного, притащили в первое купе и уложили на нижнюю полку, под пристальной охраной двух надежных парней из управления роты.

На станцию Сумберн прибыли утром. Мороз под тридцать градусов и еще ветерок. Солдаты были одеты не по-зимнему, кроме бушлатов и шапок, все остальное продувалось, насквозь. И как всегда, те, кто должны были встречать с горячей водой, с бензином, с резервными аккумуляторами, с тягачами, с едой, еще только готовились выехать на станцию. Готовились выехать только, после собственного обеда. Шмелев дает команду снять «ГАЗ-69» с платформы на руках. Потом разогрели паяльной лампой масло в поддоне двигателя, толканули, завели, и покатил Шмелев докладывать начальству через оперативного дежурного о своем прибытии. Обидно, досадно, но так было.

Технику с платформ сгружали допоздна, так как загнали эшелон в тупик, под торцевую платформу, и больше всего ушло времени на расцепку и угон плацкартных вагонов, стоящих в центре эшелона. Машины заводились плохо. Если б кто-то несведущий в количестве сотни тысяч тонн убранного хлеба с полей Казахстана посмотрел на эту выгрузку, на этих полураздетых людей, то мог бы сказать: «Да что могли сделать такие «жалкие» войска на Целине?»

Артем поежился, вспоминая тогдашний холод и совсем не гостеприимную встречу дивизии, тихо прошептал:

— Битва за урожай! Так это тогда называлось. И действительно это была битва со своими поражениями и победами, с прибылью в зерне и потерях в бойцах, в наградах и разломах людских судеб.

Но как же была желанна встреча с семьей, это он вспоминает всегда с огромной душевной теплотой. После долгой разлуки Артем не мог надышаться семейным очагом. Маленькая Оля ползала по нему на диване, старшая Юля показывала свои рисунки, а Людмила готовила на кухне их любимое блюдо — манты. Утром Артем убежал расформировывать свою роту, и продолжалось это «издевательство» над целинными «героями» почти до конца ноября. Дальше все пошло, казалось бы, уже по накатанной жизни в гарнизоне и батальоне, но в начале декабря, на сборах командиров батальонов и их заместителей, во время разбора комдив, генерал Кулибин, начал вдруг ругать Шмелева за низкую профессиональную выучку, а также вспомнил ему и про утопленника, и про разбитую технику, и про пьянство при выполнении правительственного задания. Ну, полный, как говорится, отстой и унижение вместо добрых слов.

У Шмелева в ведомости контрольных занятий на огромном плакате красовались, кроме физической и технической подготовки, все заниженные оценки, и даже по его любимым предметам: вождению, стрельбе — стояли двойки.

Начальник штаба дивизии, полковник Тимохин, как оказалось потом, постарался на славу, поставив старшим проверяющим, при проведении контрольных занятий, задачу: «Отнестись к майору Шмелеву со всей, так сказать, пролетарской принципиальностью.

Нельзя, мол, поощрять тех, кто плохо себя зарекомендовал на Целине». И два заместителя очень угодили начальнику штаба, вместо полученных отличных оценок по стрельбе и вождению подали в общую ведомость «двойки». Тимохин решил таким способом в наступивший аттестационный год Шмелева с должности снять и вместо него поставить свою кандидатуру.

Поэтому, исходя из подготовленного доклада штабом дивизии, генерал начал распекать Шмелева по полной.

Артем такого оскорбления не вынес и поднял высоко руку, а потом и, вставая, попросил слово у комдива.

— Садитесь, майор, — начал кричать на него с места полковник Тимохин.

— Вы еще пытаетесь меня перебивать и хамить, — возмутился комдив, — каков наглец. Командир полка, вы распустили своих подчиненных.

Но сквозь этот «лай» Артем сумел все-таки вставить свое возмущенное предложение:

— Я не согласен с оценками, они липовые, и перестаньте на меня кричать в два голоса, — громко сказал майор Шмелев.

Это возмущение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Генерал Кулибин в недоумении, глотая воздух, вылупил глаза и замолчал. Тимохин соскочил с места, готовый рвануться по рядам и разорвать наглого майора. Командир полка прикрыл, от неожиданного поворота событий, ладонью свой рот, как будто извиняясь за своего подчиненного. Зал сильно загудел. Так с начальством еще никто не говорил. Но офицеры знали, что Шмелев говорит правду.

— Да, я вас… пытался что-то придумать и высказать в зашумевший зал комдив.

Но Шмелев отчебучивал дальше. Он повернулся налево и стал, протискиваясь между сидящими офицерами, продвигаться молча к выходу. Чем он тогда руководствовался? Артем сказать не может и сегодня, но хуже того, когда он услышал приказ: «Майор, вернитесь!». Шмелев, выйдя из рядов, повернулся к сцене с трибуной и столом руководства дивизии, сказал:

— Вы не правы! Я не позволю на меня орать, и служить под знаменами таких начальников не буду! — сказав громко и так уверенно, что в зале наступила полная тишина, майор твердым шагом покинул зал. Он не знал тогда, что творилось в зале после его ухода. Но если сказать по-честному, то этот зал еще таких «выкрутасов» не наблюдал.

Вечерние нравоучения комполка, замполита и секретаря партийной организации никаких раскаяний в содеянном со стороны Шмелева не дали. Артем Шмелев был готов к самым худшим предсказаниям и ушел домой страшно усталый, обиженный и абсолютно одинокий человек в своих думах и печалях. Только в ушах все стоял голос комдива: «Вернитесь, майор!». А возврата назад Шмелев не хотел, он бросил вызов системе, хамству и за все то, что ему подсунули в качестве роты на Целину и вообще за все то, что с ним делали последнее время, отправляя его на новый год в отпуск, потом сразу же на трехмесячные курсы, а потом на Целину.

По дороге Артем зашел в магазин и купил бутылку коньяка. Людмилы пока дома не было. В этот день в солдатском магазине, где она работала продавцом, был учет, и она задерживалась. Дети играли в комнате. Артем разделся. Зашел на кухню. Налил себе полный стакан коньяка, но пить не мог. Он сидел и, вспоминая происшедшее за день, сам себе говорил:

— Все. Теперь-то точно все пошло под откос. Съедят однозначно. В лучшем случае, если не снимут с должности комбата, то отправят служить в Даурию, Борзю или Кяхту, а в худшем — снимут с должности и отправят туда же, где один оклад и почти та же природа, где пьют и теряют семьи, где служат не по пять, а по семь и более лет.

За такими раздумьями и застала своего муженька Людмила, которой через мужа ее напарницы уже донесли странное поведение Шмелева на подведении итогов сборов и высказали свое предположение по наказанию, очень похожее с тем, о чем сидел и думал майор. После некоторых расспросов и ответов Людмила вдруг вынесла свое решение:

— Ничего, Артем, не печалься, в забайкальских дырах тоже живут офицерские семьи и там те же должности, и кто работает, тех тоже выдвигают, люди там живут, и мы проживем, до замены еще три года, а там заменимся и уедем навсегда из этих мест.

Артем удивленно поднял на нее свои глаза. Он мог ожидать упрека за свою невыдержанность или сожаление о случившемся, но такого он не ожидал. Его любимая жена готова с ним ехать в любую дыру! Артем ласково улыбнулся и, поднявшись со стула, нежно обнял ее.

— Спасибо тебе, дорогая, а я-то уже подумал, что все пропало, не поедешь ты со мной во тьму тараканью, где не будет второго оклада, не будет твоей работы, а будет тот же песок, холод и те же ветра.

— Ничего, пробьемся! Первое время я с девочками уеду в Омск, а потом, как обживешься и получишь жилье, приедем к тебе, — сказала уверенно и, как будто бы уже завтра готовая к выезду Людмила.

Артем был счастлив! Так может говорить только по-настоящему любящая жена офицера. И все его размышления по Целине, его обиды, его неудачи, его промахи ушли далеко на задний план, и даже то, что он только что считал опрометчивым шагом, уйдя с совещания, теперь стало верным и достойным поступком.

После того злополучного подведения итогов, Артем продолжал командовать танковым батальоном в котором было 280 человек, 40 танков, одна БМП-1К, БТР-60ПБ и 15 автомобилей. На вторые сутки его вызвал к себе в кабинет начальник штаба полка майор Ермак Сергей Данилович и сообщил о назначении расследования по майору Шмелеву.

— Тимохин тебя сожрет со всеми потрохами и косточек не оставит. Надо бороться за свое я! Я тут покумекал и предлагаю тебе план защиты. Вот видишь эти ведомости? Видишь? Благо, в штабе порядок, и на них пока никто не посягнул, к нашему счастью. Это те ведомости, по которым велся учет сдачи зачетов на нашей учебноматериальной базе. Тут и по вождению, и по стрельбе, и по технике, и по другим дисциплинам. На самом деле при контрольных занятиях заполняются ведомости в двух экземплярах, и свои утверждающие подписи, как правило, заместители комдива и его начальники служб ставят после сдачи в каждом экземпляре. Один идет для разбора в дивизию, другой в течение года должен храниться в частях, от кого было обслуживание и руководство. Так вот в этих ведомостях у тебя «двоек» и «троек» нет. Мы сейчас все это дублируем, копируем, а подлинники прячем у меня в потайном сейфе, чтобы не было поползновений у товарищей из штаба дивизии их выкрасть. Ну что, дошло, «Гудериан»?