Эпизоды любви - Сергей Яковлев

сейчас воспринималось как благо, а не как испытание. Неторопливо разговаривая, они шли мимо старых деревянных домиков, окруженных садами, мимо пустых сейчас корпусов университета. Редкие прохожие, пробегая мимо, кидали на них мимолетные взгляды и мчались куда-то дальше. Ей было чуть больше тридцати, но вряд ли кто-нибудь дал бы ей ее возраст. Узкие синие джинсы и голубая, под цвет глаз, футболка, обтягивающая ее стройную, спортивную фигурку делали ее еще моложе, так, что на вид ей можно было дать не больше двадцати пяти. Откидывая с глаз светлые, доходящие до плеч, волосы, она, что-то увлеченно рассказывая, ежеминутно посматривала снизу-вверх на своего спутника, чтобы оценить его реакцию. Ему же было за сорок, а на вид даже чуть больше. Так что случайные прохожие вполне могли их принять за отца и дочь, совершающих вечернюю прогулку. Однако более внимательный наблюдатель обратил бы внимание, что она называет его на Вы, что не характерно для семейных отношений.

На самом деле они были сослуживцами. Более того, он был ее непосредственным начальником. И возвращались они с работы вместе, так как жили в одном районе. Он очень ценил эти вечерние прогулки. Именно на них, возвращаясь вечерами с работы, и разговаривая обо всем и ни о чем, они как-то незаметно сблизились, нашли какие-то общие интересы, и поняли, что их взгляды на жизнь во многом совпадают. Как ни странно, ни он, ни она не состояли в отношениях. Хотя, судя по возрасту, им обоим уже давно было пора обзавестись семьями. Впрочем, теперь это встречается куда чаще, чем раньше. Тем временем они прошли старым больничным парком, и вышли на прогулочную аллею, идущую прямой линией сквозь густой дубовый лес. Еще высокое солнце светило прямо в их глаза, заставляя щуриться, и от этого все вокруг, и деревья, и трава, и даже воздух, воспринималось позолоченным в оранжево-красной кисее косых лучей. Она уже несколько раз на него поглядывала, словно желая, но не решаясь что-то сказать.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – спросил он, в очередной раз поймав на себе ее вопросительно-оценивающий взгляд.

– Ну, я еще не совсем уверена, может и не стоит.

– Ну, говори, чего уж. – Он подбодрил ее взглядом.

– Но вдруг ничего не получится, может я скажу позже, когда все станет ясно?

– Ну, если бы ты не хотела, чтобы я о чем-то знал, ты бы и не начала этот разговор, а если уж начала, так давай уж, выкладывай.

Некоторое время она раздумывала, говорить, или нет. А он наблюдал, как легкий ветерок, играя со смятыми бумажками и невесть откуда взявшимися здесь прошлогодними листьями, собрал все это в одном месте, метрах в пятидесяти от них, закрутил в тугой жгут, и погнал вдоль аллеи им навстречу.

– Я, наверное, могу скоро уехать, – скороговоркой проговорила она. – Понимаете, папе предлагают выгодную работу за границей, и, если все получится, я уеду с ним.

Ветерок внезапно стих, и маленький, веселый вихрь распался прямо у их ног, оставив после себя серую кучку пыли, выцветших конфетных фантиков и сигаретных окурков.

– Что? – переспросил он, хотя прекрасно слышал, что она сказала.

– Я говорю, папе предлагают новую работу. – И она начала рассказывать, как это может быть интересно, пожить за границей, познакомиться с новой культурой. . .

Он слушал ее вполуха. Признаться, он впервые понял, что может ее потерять. Они работали столько лет вместе, что он и представить себе не мог, что что-то может нарушить их отношения. А ведь она могла найти другую работу, переехать в другой город, да мало ли что еще могло случиться. Да вот хоть как сейчас – предложили отцу повышение по службе. Хотя непонятно, почему она должна обязательно с ним ехать. Она уже достаточно взрослый человек, чтобы принимать самостоятельные решения, а не ехать, куда папа скажет.

Он поймал себя на мысли, что начинает нервничать, и что для этого действительно есть основания. Он всегда воспринимал ее как друга, и вот сейчас, в преддверии предстоящей разлуки, он просто не понимал, как будет дальше жить без нее. Он не мог представить, что, придя на работу, не услышит звук ее торопливых, цокающих по коридору, каблучков, не увидит этих лучистых, небесно-голубых глаз, не порадуется звону ее молодого, задорного голоска, не вдохнет легкий аромат ее светлых, шелковистых волос.

Проводив ее до дома, он по-дружески чмокнул ее в щечку, скорее обозначив поцелуй, как это делают на приемах в правительственных делегациях, чем действительно поцеловав.

– Вы только никому не говорите, – окликнула она его. – А то вдруг ничего не получится, а все уже будут знать.

– Не скажу, – заверил он.

– Спасибо, – сказала она ему, глядя прямо в глаза.

– За что? – удивился он.

– Ну, так, …что проводили, – не нашлась, что ответить она.

– Ну, до завтра.

– До завтра.

Всю ночь он ворочался с боку на бок, не в силах заснуть, и все больше понимая, что любит ее, и что должен сказать ей об этом. – «Ну, вот она уедет. Уедет, быть может, навсегда», думал он. – «И что она будет вспоминать обо мне? Что был в ее жизни один начальник, с которым она вместе ходила с работы. И это все»?

Правда, иногда ему казалось, что в их отношениях присутствует нечто большее, чем дружба, впрочем, это могло ему только казаться. – «Нет, она должна все узнать. Хотя непонятно, что это может изменить, раз уж она все равно уезжает. Для чего все это нужно? Может оставить все как есть»? Так ничего и не решив, он заснул тяжелым, без сновидений, сном.

Три последующих дня он старался бороться со своими чувствами, боясь что-либо менять в их отношениях. Во время их общения он настолько много узнал о ней, о ее делах, чувствах, переживаниях, что она стала для него настоящим другом. И он боялся, что, признавшись ей в любви, он может не суметь построить новых отношений, и одновременно безвозвратно потерять старые. Он боялся, что после его признания она начнет воспринимать все его поступки предвзято, глядя на них сквозь призму его чувств, а не его настоящих намерений.

Наконец он решился. Он решил написать ей стихи. Легко сказать – написать. Но, сказано – сделано. Он сел за стол, нашел в верхнем ящике новую зеленую тетрадь, в твердом картонном переплете, открыл на первой попавшейся странице, и аккуратным почерком вывел первую строку:

«Твои глаза небесно-голубые как лучик солнца, что пронзает тьму».

Он перечитал строку заново. – Нет, это уже не глаза получаются, а прожектор какой-то.

Немного посидев, и