Письма 1886-1917 - Константин Станиславский

Ваш доброжелатель К. Станиславский

Простите за плохое писание и за описки, нет времени перечитать. Пишу в антрактах спектакля.

110*. И. К. Алексееву

Март (до 23-го) 1901

Петербург

Милый мой, славный, ласковый и послушный сынишка

Игоречек!…

Ты сам маленький, поэтому и письмо тебе надо писать маленькое… Очень уж я соскучился в Петербурге. С каким удовольствием я бы посидел около твоей кроватки и рассказал бы тебе какой-нибудь анекдот. Жду не дождусь, когда мы вернемся в Москву. У вас гораздо лучше, чем в Петербурге, хотя здесь и улицы хорошие, и дома большие и богатые, и люди все одеты нарядно, но ты знаешь пословицу: не наряд красит человека, а человек красит наряд… Так и тут. Город-то хороший, а люди-то хоть и разодетые, да уж очень нехорошие… Вот, например, сейчас мимо нас по Невскому (это такая улица) пролетел гусар. Он весь в золоте, в соболе, усы кверху, борода книзу, красив, богат, а я его терпеть не могу, хоть и не знаю. Ты спросишь: почему я его не люблю? А потому что он ничего не делает, а целый день ест, пьет, курит хорошие сигары, катается по Невскому и больше ничего… Он красив только лицом, а душа у него некрасивая. В Москве же люди лучше, потому что у них красивая душа, а не только тело и платье. Помню, меня познакомили с одним господином, и меня чуть не стошнило, когда я посмотрел на его лицо. Такой урод, такой урод! Ужас!… Поговорил я с ним полчаса, и такие он мне хорошие вещи говорил, такие добрые, ласковые, умные. Посмотрел я ему в глаза, и они мне показались такими хорошими, добрыми, и я забыл скоро о том, что он такой некрасивый, и очень, очень его полюбил. Попробуй познакомься с петербургским гусаром. Он сразу тебе так понравится своей красотой, своим мундиром, а попробуй поговори с ним полчаса, он наговорит тебе таких глупостей, таких гадких вещей, что ты плюнешь и уйдешь от него и забудешь о его мундире и лице. Вот видишь теперь, почему мне хочется в Москву – потому что там люди хорошие и, главное, потому что там вы, мои дорогие детишки. Будь же и ты добрый и хороший, чтобы тебя все любили, как я тебя люблю. Поцелуй крепко-крепко Кирюлю. Спасибо ей за письмо, если она написала его по собственной охоте. Боюсь, что ее заставляли писать, так как уж очень хорошо письмо написано и без ошибок.

Поцелуй бабушку Лизу, бабушку Олю, mademoiselle, няню, Дуняшу, Полю, Лидию Егоровну, словом, всех и сам себя.

Твой папа

111*. В. В. Котляревской

18/4-1901. Москва

18 апреля 1901

Многоуважаемая Вера Васильевна!

Судьба представила мне прекрасный случай, чтобы написать Вам обстоятельный ответ на Ваше милое и любезное письмо. Я приехал на фабрику [на] 1 1/2 часа раньше назначенного срока, пересмотрел все накопившиеся дела и сижу в ожидании приезда других директоров. Согласитесь, что перед скучным заседанием приятно поговорить об искусстве. Спасибо Вам большое за Ваши хлопоты по изготовлению и высылке фотографий, спасибо и за сведения о Либаве и финляндском местечке, наконец, спасибо и за наложенное veto на уродливые карточки моей жены. Теперь мне хотелось бы умерить Ваши артистические волнения, которые зародились в Вас по вине нашего театра.

Что сказать Вам в утешение и ободрение? Быть может, Вас немного успокоит и то, что я, за исключением некоторых периодов артистической карьеры, постоянно испытываю то же чувство неудовлетворения, тревоги и волнений. Конечно, всякие выражения симпатий со стороны публики ободряют, но ненадолго. Например, теперь, когда приходится создавать новый репертуар будущего сезона, я чувствую себя нехорошо. Боязнь повториться, боязнь остановиться в своем поступательном движении заставляет и волноваться и страдать. Задаешь себе вопрос: о чем волнуешься?… О том, что публика не оценит твоих трудов?… Право, нет. Такие мысли для обеспеченного человека, работающего в искусстве только для искусства, были бы преступны… Волнуешься за себя, за боязнь потерять веру в свои силы и стать беспомощным перед самим собой. Разве не то же чувство испытываете и Вы? Нельзя же не сознаться, однако, что нет худа без добра. В этих волнениях артиста много приятного, интересного, наполняющего будничную жизнь. Отнимите у артиста эти волнения, эту борьбу, и он застынет в своем величии и сделается "маститым". Что может быть нелепее маститого артиста, особенно русского, толстого… Я предпочитаю остаться бледным, худым и нервным.

Искание новых горизонтов, путей, приемов для выражения сложных человеческих чувств, волнений, с ними связанных,- это и есть настоящая атмосфера артиста. Не следует ее чересчур сгущать, а то можно задохнуться и сойти с ума, но избави бог заключать свою фантазию в академические рамки, устанавлив[ать] себе раз и навсегда законы вечной (попросту – банальной) красоты и правила для их воссоздания. В такой атмосфере приходится застыть и успокоиться и… конечно, потолстеть.

Вы должны крепко уверовать в то, что Вы волнуетесь не зря, но для того, чтоб расширить суженный условностями горизонт. Чтоб пробить ту щелку, через которую человек, с неразвитой еще достаточно фантазией, выбирает из жизни материалы для своих созданий, надо много времени, нужна целая жизнь, а расширение этой щелки требует большого напряжения, труда и энергии. Что делать! Если не обладаешь силой Самсона, приходится уподобиться тому пленнику, который изо дня в день расшатывает крепкие, вековые решетки тюрьмы, отделяющие его от живых людей и божьего света, без которых он не может существовать. А какая перспектива ждет этого пленника? Новые погони, новые оковы, новые решетки. Нужды нет! Он всегда будет стремиться и к людям и к свету…

Итак, ходите с выворачиванием ног, ходите сгорбленной походкой дряхлой старухи, царственной походкой королевы, но только не на котурнах, этих бессмысленных изобретениях человеческой условности. Пусть Ваши ноги коснутся настоящей земли: сырой, влажной, живой. Если Вы наступите на грязь, не бойтесь ее, и там найдется камень, быть может, и красивый, на который можно наступить без боязни запачкать ноги. И главное… не показывайте этого письма моим врагам, а то они возненавидят Вас, а меня начнут называть символистом, декадентом и т. д.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});